У нее лицо было чуть бледнее обычного, но вполне спокойное. И тут до меня дошло. Я не на шутку перетрухнул. Что надо делать, а? Видя меня таким испуганным, Неля даже улыбнулась рассеянно, ничего, говорит, у меня есть подружка, а у подружки — врач знакомый, он все устроит. Что? Врач? Мужчина?! Я с удивлением ощутил в себе небывалую, катастрофически-всеобъемлющую ревность. Она захохотала. Да, говорит, но это не важно, врач — прежде, всего, врач, а уж потом мужчина или женщина, понятно?.. Это не важно... А вот главное другое — мне ужасно страшно. — Все это из-за меня, из-за меня! — Нет, что ты, я сама виновата, ладно, это теперь не важно... Вид у нее вдруг сделался необычайно деловым. — Так, со стипендии оставлю десятку, остальное — долги, — начала она что-то подсчитывать. Тут я перебил, ты, что, говорю, с ума сошла, и думать не смей о деньгах. Сколько нужно? Она улыбнулась, погладила меня по щеке, какой ты милый, говорит... Ну, погоди, скажи мне, сколько нужно? Тридцатка, говорит. Всего-то? Господи! А я думал...
Через день я отыскал халтурку — помог знакомый старшекурсник — повкалывал дня два над камнем на даче у одних пентюхов— нужно было сделать надпись и что-нибудь эдакое придумать на стенке бассейна — я предложил двух вычурно изогнувшихся словно в пляске рыб, согласились, (еще бы не согласились, у меня на такие вещи нюх особый, обязательно подавай им что-нибудь замысловатое, вычурное, с ума посходят от радости) поставил дату, когда построили бассейн, заодно отшлифовал камень, подровнял, получился неплохо, шрифт цифр красивый, в меру глубокий, да и сам рисунок, вот эти вот рыбки вроде бы на четвёрку получились, я бы поставил себе четверочку. Получил от хозяев семь красненьких — новенькие десяточки, такие аккуратненькие, шуршащие, не то, что старые дореформенные сотенные, величиной чуть ли не с коврик, уже два года поменялись деньги, и такие теперь они аккуратненькие, не перестаешь радоваться, я, например, радуюсь, когда держу их в руках, некоторым старые нравятся больше, ну и зря, теперь и малом скрывается большое, а десяточки — прямо загляденье, картиночки.
Примчался в город, к Неле и гордо вручил ей все семь картиночек. Откуда? Мне так понравилось ее удивление, что я готов был тут же взяться за вторую халтурку, чтобы еще подработать. Заодно, говорю и долги свои отдашь, и не бери больше в долг, слышишь, пока что я не умер, нужны будут башни — скажешь, достану. Ладно, говорит, да так робко, так это мне понравилось! Я почувствовал себя настоящим мужчиной, когда выговаривал ей за долги, но когда она так послушно, робко ответила — ладно, — я еще больше вырос в своих глазах, и наверное, и в ее тоже. А все-таки, откуда? Видно, женское любопытство не такая уж незначительная штука. Да так, говорю, халтура подвернулась, стараюсь говорить как можно равнодушнее, а сам чуть не лопаюсь от гордости — пусть знает, что в любой момент я могу заработать сколько нужно. Десятку мы прокутили в тот же вечер — шампанское, тортик и мелкая сладкая дребедень...
День ото дня я все острее ощущал что-то очень крепкое, связывающее меня с Нелей, и это что-то, невидимое, глазами, неосязаемое, почти не существующее в природе было так же ослепительно реально, как уж, пойманный руками в воде...
— A-а... Наконец-то, мы дождались тебя! — мать широко улыбаясь, стояла в дверях. — Проходи, проходи. Папа дома...
Зохраб вошел в прихожую, наклонился, поцеловал мать.
— Иди в комнату, — она легонько шлепнула его по щеке. — Heхороший.
— Ну, что ты, мама, — сказал он ласково. — Я хороший. Просто у меня куча дел и...
— У всех дела... — сказала мама с таким видом, словно и она не составляла исключения из этого сонма деловых людей. — А родителей забывать не надо, — она шутливо погрозила ему пальцем. — Иди. Сейчас обедать будем.
Он вошел в комнату, где возле окна сидел отец в кресле и читал газету, поздоровался с отцом за руку, и невольно отметил про себя, что вид у отца в последнее время неважный, какой-то болезненный вид.
— Ты здоров, папа?
— Абсолютно, — суховато ответил отец. — Почему ты спрашиваешь? — Я плохо выгляжу?
— Нет, все в порядке. Просто спросил.
Через несколько минут, когда вошла в комнату мать с подносом в руках, у отца с Зохрабом не на шутку разгорелся спор. Завидев ее, они разом замолчали.
— Что тут у вас? — настороженно спросила она. — Чего опять не поделили?
— Да вот, мама, — Зохраб встал навстречу матери, помогая ей накрывать на стол. — Я прошу папу, чтобы он вышел на пенсию. Ведь возраст уже... К тому же — ветеран войны... Пора отдохнуть. И потом, чего вам не хватает? Я, слава богу, зарабатываю прилично...
— Даже больше, чем прилично, — неприязненно вставил отец.
Наступила неловкая пауза.
— Тебе что-то не нравится? — спросил Зохраб.
— Мне многое не нравится, — раздраженно отозвался отец. — И я тебе уже не раз это высказывал.
— Что, например?
— Прежде всего, твоя тяга к деньгам. Это уже становится мировоззрением.
— Не совсем так. Но не возражаю.
— Вот то-то и плохо, что тебе нечего возразить.