А через три месяца все безвозвратно изменилось — распалась, раскололась солнечная жизнь на скучные дни-осколки. Неля, к тому времени, закончившая медицинский институт, уехала с матерью в Москву: ее матери обещали там хорошую, лучше прежней в Баку, работу. Несколько дней до отъезда они прощались — бродили по улицам унылые, безнадежно отдаляющиеся друг от друга. В последний вечер перед отъездом слезно, долго прощались. Она обещала приезжать. Если бы! — подумал он. Нет, я сам приеду через неделю, сказал он. Запомнилось из всего вечера, будто что-то светлое в тяжелом, дурном сне — Неля на скамейке в парке целовала ему руки. Боже, что я буду делать без тебя, ведь не могу же, не могу маму оставить, она больная, сердечница, я должна быть рядом, понимаешь, милый? Он всхлипывал и вовсе не стеснялся этого, вернее, не замечал, что плачет. Я приезжать буду, твердила Неля, буду приезжать, мы часто будем видеться. И я буду часто приезжать, сказал он, и на миг прощание не показалось ему непоправимой катастрофой, он улыбнулся сквозь слезы. Ну вот и хорошо, вот и молодец. А сама-то чуть не в рев, видно было, как трудно сдерживалась.
Уехала. Он остался одиноким, как фонарь на темной улице. Неделю после ее отъезда, он ходил, как больной. Это удивительно, непостижимо, как может опустеть большой город с отъездом одного - человека...
Потом грянула вторая беда. Впрочем, ее он перенес гораздо легче и безболезненнее, чем отъезд Нели, восприняв скорее, как неприятность — над ним нависла угроза исключения из училища. И тут он только понял, как все ужасно запустил — не посещал неделями занятий, не работал... Ну и черт с ними, пусть исключают, решил он сгоряча, не пропаду. Но снова возник на горизонте могущественный дядя, и племянника оставили доучиваться. Прошло еще несколько дней и он получил письмо от Нели. Письмо было большое — на шести страницах — ласковое, сумбурное, дышащее любовью. Три дня он перечитывал письмо и носил его в кармане. Потом вложил его не куда-нибудь, а в свою тетрадку стихов, еще и потому, что это было для него то же, что и стихи.
Завидев Зохраба, выходящего из машины со своим роскошным «президентом» в руках, заведующий рестораном выбежал из зала и встретил его у входа, радушно улыбаясь и часто, мелко кланяясь, до того часто и до того мелко, что вполне можно было отнести эти поклоны за счет нервного расстройства. Зохраб небрежно подал ему руку:
— Как поживаешь, Мехти? — спросил он так, чтобы вполне можно было догадаться — ответ его совершенно не интересует.
— Слава богу, слава богу, Зохраб, — радостно, сердечно встряхивая ему руку, затараторил Мехти, и руку он встряхивал точно так же, как и кланялся — мелко и часто, как заводной. — Твоими молитвами, дорогой, твоими молитвами...
— Ну, допустим, что у меня и в мыслях не было за тебя молиться, — улыбнулся Зохраб и, наконец, высвободил руку из жирной, плотной, прилепившейся как смола, ладони Мехти, потрепал его по плечу и первым шагнул в ресторан — стекляшку,
— Как ты, Зохраб? Как твои дела, дорогой? Как дома? Все в порядке? Что новенького? — рассыпался в вопросах Мехти, мелко семеня вслед за Зохрабом, намеренно пропустившего замечание мимо ушей. — Я сейчас скажу на кухне, чтобы приготовили твое любимое люля из осетрины, а?..
— Вот и отлично, — сказал Зохраб. — Почему я и люблю загородные рестораны. Тут всегда можно вкусно поесть.
— А как же, дорогой, а как же... — расцвел в счастливой улыбке, раздвинувшей его жирные, висящие щеки, Мехти. — Именно так, именно. Садись, дорогой, я мигом...
Зохраб сел за столик в дальнем углу почти пустого зала — было одиннадцать часов утра — неподалеку от компании трех молодых девушек с парнем, видимо, студентов. Они весело, но негромко переговаривались, шутили, смеялись. Зохрабу сразу понравилось, как они ведут себя — хоть и тихо, но вполне вольно, без стеснения. Завтракая, он то и дело украдкой бросал в их сторону теплые взгляды. Девушки мило улыбались, красиво ели и пили видимо отмечали какое-то событие — и что особенно в них привлекало, это то, что красивость их поведения не была усвоенной, привитой, зазубренной, но вполне естественной, было видно — они совершенно не следят за своими жестами, улыбками, разговорами, и тем не менее, все получается мило, спокойно, раскованно.
Зохраб искренне любовался ими, потом послал на их столик бутылку шампанского с заказным шоколадным тортом из запасников директора, а они — девушки и этот симпатичный парень — очень удивились, обрушили на официанта град вопросов и, естественно, не добившись успеха, вовсю завертели головами, выискивая виновника неожиданной щедрости. Зохраб с самым серьезным видом (хотя в этот момент внутри у него все ликовало от удовольствия, которое доставила ему реакция молодых людей) уткнулся в свою тарелку. Ему казалось, что сидит он в кругу этих милых ребят, и на душе становилось тепло, приятно, безмятежно; тревожные, гложущие мысли оставляли его.