Постепенно отношения с Нелей входили в свою обычную колею отношений между двумя любовниками, хотя он все сильнее любил ее и все крепче к ней привязывался, и теперь пришло время вспомнить о занятиях в училище, о работе, которую он запустил. Начинать работать после затяжного бездействия оказалось делом нелегким, гораздо труднее, чем предполагал он, привыкший нагружать свой неокрепший, неоформившийся талант непосильным грузом возлагаемых на него надежд и честолюбивых планов. Редкие, перепадавшие благодаря сердобольным друзьям, халтурки ради денег постепенно и незаметно делали свое черное дело — теперь он не мог обходиться без денег, он привык к деньгам, без них начинал чувствовать себя неуверенно, к тому же у него была такая красивая любимая, которой, несмотря на ее решительные возражения и протесты, доходящие порой, до кратковременных ссор между ними, так приятно было делать более или менее ценные подарки. Он теперь постоянно брался — благо, уже котировался, как умелый ремесленник, не отказывающийся от любой работы — за какой-нибудь неинтересный заказ, зарабатывал прилично для своих лет, и однажды купил Неле колечко с маленьким бриллиантиком. И когда ее восхищение сменилось брюзгливыми нотациями насчет его мотовства, он ничуть не огорчился — нет, это много-стоило — такое восхищение, его было больше, чем достаточно, чтобы ублажить самое утонченное мужское тщеславие.
Неинтересная работа — это работа, которую можно делать спустя рукава, без души, халтурка, одним словом для зарабатывания денег рассуждал он, и незаметно, исподволь привыкал всё делать спустя рукава, наспех, не мучаясь, не терзаясь и даже не думая о работе. Теперь дядя-скульптор, изредка видевший его работы, лишь досадливо морщился и мрачно молчал. Подумаешь, гений — раздраженно думал он о дяде. Кстати, примерно в это же время он начал писать стихи — возраст вполне подходящий — писал в общем-то, сносно, недурственно, мелькало, порой, в строчках, в нагромождении образов, призванных потрясти читателя, что-то маленькое свое, щемящее, волнующе-свое — он и не подозревал, что редко кого в его блаженном возрасте минует сия чаша. А отец, как-то увидев на его столе тетрадку, исписанную словами в столбик, лишь повторил в очередной раз -старую истину и так как она, эта истина, высказывалась не впервые, и надо полагать, в предыдущие разы не возымела должного действия, он решил самовольно усилить ее эмоциональный заряд.
— Лучше быть хорошим вором, чем плохим профессором, — сказал отец, вертя в руках тоненькую тетрадку.
Так мелькали дни, летело время, отскакивая от настоящей работы, которой Зохраб постепенно начинал чураться; работа теперь не становилась потребностью, как было раньше, и это тоже не осталось незамеченным преподавателями в училище, не говоря уже о родном дяде.
Однажды Неля что-то напридумала маме, и они укатили поразвлечься дня на три в Красноводск на пароме. Денег — навалом. Свои, потом и кровью заработанные. Солнечный осенний день, и главное — рядом Неля. О, роскошь — жизнь, о, блаженство!
Потом произошло уже событие — его с острым приступом аппендицита забрали в больницу и оперировали. Пришлось полежать в больнице, где Неля ежедневно навещала его и подолгу сидела рядом, порой выполняя не очень приятные обязанности сиделки, несмотря на его протесты. Она была рада, что может услужить ему. Приходила мама, и раза два заставала Нелю у его постели, но так как та была в халате, ее легко удавалось выдать за практикантку, прикрепленную к больному, что он и делал, чувствуя, однако, что огорчает этой выдумкой Нелю. Мать холодно поднимала брови. А у вас, девушка, нет других больных? Нет... то есть... есть... но я тут постоянно бываю нужна. Ах вот как? — вежливо произнесла мать, и конечно, стоило ей выйти в коридор и спросить у сестры или сиделки, тут бы все и раскрылось. Однако, она не спрашивала. Что-то останавливало. Вежливость? Или она не верила, что ее могут обмануть? И потом — хотелось поверить этой маленькой лжи, ведь он еще ребенок, и было бы ужасно... Хотя, летит время, меняется все, может, сейчас так и следует? Она плохо знает сегодняшнюю молодежь... Ох-хо-хо...