Он сидел один за столиком, так же как и я. Примерно одних лет со мной, ну, может, на год старше, лет восемнадцати, примерно. Чисто выбрит, хотя особой необходимости пока в этом не чувствовалось, аккуратно, хорошо одет, под пиджаком подтяжки, за которые он держался, разговаривая с официанткой. И главное, был спокоен, как у себя дома, словно ему не впервой сидеть в ресторане; будто каждый день только тем и занят... Он потом долго еще разговаривал с официанткой — красивая такая, небольшого роста, пышечка — и все так спокойно, непринужденно, раскованно, будто плевым делом было для него каждое утро заигрывать с официантками. Я увидел себя со стороны — нет, не в зеркалах, хотя их тут было полно, но со стороны, вот хотя бы глазами этих вот двух женщин за столиком поодаль, и увидел, как я издерган, неуверен, неумел и жалок, как я нервничаю и беспричинно беспокоюсь, что не хватит денег заплатить за завтрак, думаю давать или нет на чаи официантке, а если дать, то что сказать, и вообще, как это смешно, что я многого хочу и на многое претендую. Как я жалок и суетлив, по сравнению с этим спокойным сверстником!..
Под утро он был в Баку. Доброе утро, уважаемые пассажиры, мы прибыли в Баку, аэропорт Бина, прошу до полной остановки и подачи трапа....
После бессонной ночи и сплошных неудач и разочарований с поездкой, он даже внезапно испугался, вдруг почувствовав, что мечта о поступлении в Суриковский, о жизни в Москве, рядом с Нелей несколько потускнели. Когда он вернулся домой, мать встревоженно уставилась на его потемневшее лицо и начались нескончаемые, утомительные расспросы.
— Ты же видишь — все в порядке, — сердито оборвал он ее. — Жив-здоров. Чего же еще? Ты же видишь, что я устал…
Он прошел в свою комнату, кое-как разделся и упав на постель, провалился в черный, без видений, сон.
На его горькое, обиженное письмо она ответила таким искренне раскаянным, что он немного поуспокоился. Но все же обида полностью не проходила. Почему же не отвечала на письма. Ты что, забыла меня? Или тебе уже неприятно получать от меня письма? Глупенький, глупенький и хороший мой гаденыш! Просто у меня неприятности, то есть, это даже не неприятности, а дела не идут, и уходит масса времени, чтобы их устраивать — я не могу устроиться на работу, нет пока подходящей — я ведь очень капризная, ты не забыл? Вот и хлопочу, бегаю, добиваюсь. Все это не так уж просто — закончить бакинский институт и устроиться на хорошую работу — на хорошую, понятно? — в самой столице, когда даже москвичей, закончивших тут, направляют бог знает, как далеко. Не сердись, глупенький, я, наверно, скоро приеду в Баку. Дам телеграмму, как и делают нормальные люди. Целую тебя, дурачок. Спи спокойно на правом боку. Твоя — твоя, понятно? — Неля.
Вот так. Твоя Неля. Это был маленький праздник, после небольшого шторма треволнений, желанный отдых души. Он заулыбался.
— В чем дело? — Зохраб резко затормозил перед преградившим путь милицейским газиком. — В чем дело?
— Минутку, — сказал автоинспектор.
К нему торопливо приближались трое милиционеров, один из них — лейтенант.
— Выйдите, пожалуйста, — вежливо попросил молоденький лейтенант.
— А в чем-дело?
— Сейчас объясним, — сказал лейтенант.
Зохраб вышел из машины, изо всех сил стараясь казаться удивленным.
— Осмотрите машину, — приказал лейтенант милиционерам и обратился к Зохрабу. — Разрешите вас обыскать.
— Не разрешаю, — спокойно отозвался Зохраб. — Вы не имеете права.
Тут же сзади двое милиционеров охватили его за руки, оттянули их назад. Лейтенант тщательно проверил содержимое карманов Зохраба, и, кажется, был несколько разочарован, не обнаружив ничего необычного.
Милиционеры отпустили Зохраба и продолжали рыться в машине.
— Объясните, хотя бы, что вы ищете? — обратился Зохраб к лейтенанту. — Может, я помогу?
— Сейчас вы это увидите своими глазами, — не совсем уверенно пообещал лейтенант.
— Что это? Бомбу? Подводную лодку?
— Сейчас вам будет не до шуток.
— Я буду на вас жаловаться, — сказал Зохраб. — Вам это даром не пройдет...
— Посмотрим, что вы скажете... когда... — лейтенант осекся, видя, что милиционеры закончили тщательный осмотр машины и ничего не обнаружили.
— Когда что? — насмешливо спросил Зохраб.
Лейтенант что-то записал в своей книжке.
— Вы свободны, — сказал он.
— Права у меня в порядке, могу показать, — сказал Зохраб. — И машина в исправности.
— Даже больше, чем в исправности, — сказал лейтенант, кивнув на роскошную обивку сидений и стереоколонки магнитофона в «Жигулях» Зохраба.
— Это не запрещено законом, — сказал Зохраб. — Или, может, я ошибаюсь?
Лейтенант смерил его долгим проницательным взглядом, Зохраб не отвел глаз.
— Можете ехать, — сказал лейтенант и отошел вместе с милиционерами к газику.
— Товарищ лейтенант, — подумав, окликнул его Зохраб. — Подойдите, пожалуйста.
Тот подошел.
— Что?
— Я только хотел сказать, — понизив голос, чтобы не расслышали милиционеры у газика, неторопливо проговорил Зохраб. — Хотел напомнить, что воспитанные люди в подобных случаях извиняются. Даже если они милиционеры.