Всадник в ночи полностью

Потом он еще не раз ездил в Москву. Это становилось обычным развлечением — как только зарабатывал прилично — в Москву, хотя Неля постепенно... Нет, даже не то, чтобы забывалась, или от­далялась от него... Они, правда, ссорились иногда, впрочем, даже довольно часто, но кто из влюбленных не ссорится. Дело не в этом. Просто он привыкал к терпкому вкусу жизни…

Входил в «Риони». Это небольшое кафе на Арбате, так вот, вхо­дил в это небольшое кафе, уже слегка чувствуя головокружение от усталости и голода. Прикинул — оказалось не спал сутки и не ел тоже не меньше суток. Два дня кряду резался в биллиард в Ба­ку, и надо сказать, небезуспешно, так что потерянные сутки не ощу­щались как утрата — я был в крупном выигрыше. Одно плохо — приехал и, естественно, тут же к ней, хотел вот порадовать, а она как увидела кучу денег — только стал тащить из кармана — сразу расспросы, ну все равно как жена, я же говорю не спрашиваю с кем ты тут встречаешься и вообще... Ну деньги, ну выиграл, что, тебе очень хочется презирать меня за это, вижу, вижу, не терпится воз­высить в своих глазах свою чистую натуру над алчной душонкой халтурщика, игрока и хулигана, так ведь, спрашиваю, а я хоть и молчу, но может эта вот чистая натура бог знает чем занимается в большущем городе, полном интересных мужчин... Тут она ка-ак влепит мне затрещину... Я разозлился здорово, и хоть потом и напускав на себя сердитый вид, но, признаться, мне было приятно, что она меня так, значит, угостила. Так, говорю, хорошо же у вас в Москве принимают гостей. Я тут вкалывал сутки, денег заграбастывал, что­бы, значит, подарки ей, чтобы веселее кутнуть в столице с любимой, значит, девушкой, и все такое, а она меня затрещиной встречает… И тут, то ли от бессонной ночи я плохо соображал, то ли глоток коньяка в аэропорту напортил, но так зло взяло... Что же это, на самом деле, все для нее делаешь, чуть ли не раз в месяц сюда летаешь, а она... Эх, да чего там... Хлопнул дверью, и по лестнице — вниз. Она за мной, уговаривает не уходить, но... тут бы и согла­ситься, ведь, черт, почти три тысячи отмахал, не ел, не спал, но сволочное упрямство взыграло. Как же, я ведь мужчина, не при­стало мужчине слизывать свои плевки... Стряхнул ее руку и молча ушел. Не оглянулся даже. Знал, что стоит на улице, смотрит вслед. И вот, поездил на моторе, побродил, и оказался неподалеку от «Риони», решил перекусить, не то, что решил даже, а как увидел кафе тут же во мне все забило тревогу, и я почувствовал, что если не поем сейчас же — умру. Уже слегка поташнивало от голода. Познабливало, видимо, от бессонной ночи. Передо мной вырос швейцар из породы пожилых попрошаек. Это видно было по его на­рочито хмурому, готовому расцвесть при виде рубля, взгляду — попрошайка.      |

— Чего тебе? — спрашиваю.

— Мест нет, — говорит.

— А вон, — говорю, — это что? — и через стекло показываю ему на свободный стул.

Он таращит глаза на стул, будто впервые его видит таким дев­ственно свободным, таращит глаза, старый дуралей, будто в зале углядел гиппопотама.

— Что?— говорю. — Сомневаетесь, что это место свободное? — и вытаскиваю первую попавшуюся бумажку из кармана — мятая трешка — даю ему, сую, намеренно грубо в нагрудный карман его тонкого, кремового пиджачишка со значком «Риони». Он угодливо улыбнулся.

— Нет, — говорит. — Не сомневаюсь. Место действительно сво­бодное.

— Неужели? — говорю. — Даже не верится.

Он раскрывает передо мной дверь в зал.

— Если меня будет спрашивать, — говорю ему, входя в зал, — посол Гвинеи-Биссау, попросите его подождать, пока я не ото­бедаю.

— Ладно, — говорит. — Я так и передам.

Прохожу к свободному месту. За столиком — трое девушек. Я вижу еду перед девушками и мне даже не верится, что можно наесться, быть сытым. Сажусь под многозначительные взгляды де­вушек. Знаю, что они думают, подсел, думают, черненький, с усами, теперь обязательно разведет тары-бары про шуры-муры. Ждите, думаю, ждите, я не прочь, мордашечки, вы в большом порядочке, я не прочь вот только поем, не то помру еще. Подходит официантка. Тоже с еле заметной ухмылочкой — подсел, мол, черненький, кад­риться. Давай, давай, официантка, подходи, не дай помереть с го­лодухи в солнечный день посреди большого города. Пришла, слава богу, никуда не делась. Три бифштекса, нет, четыре бифштекса, мы, кавказцы любим, когда много...

— Слушаю вас...

Она меня слушает. Послушная. Никто никого не слушает. Толь­ко официанты готовы внимательно выслушать.

— Жаркое, — говорю. — Или два.

— Что два? — спрашивает.

— Два жаркое, — говорю.

Смотрит удивленно. Записала в книжечку.

— Пить, — говорит. — Что будете?

— Не знаю, — говорю, и я на самом деле не знаю. — Кофе, на­верно.

— Это потом, — говорит официантка таким тоном, будто лучше меня знает, что мне нужно сейчас и что потом. — А спиртное? Водку? Коньяк? Вино?

— Вино, пожалуй. Посуше.

— Ага. Сухое, значит?

— Да. И жаркое, пожалуйста.

— Это я уже слышала. Поняла, — говорит.