Двое напротив молча ждали, не сводя с него глаз.
— Ну как? — спросил светлоусый.
На миг Мехти его положение не показалось таким уж безнадежным. А, черт с ними, скажу все как есть, пусть только отвяжутся, решил он.
— Да, я был неправ, — сказал он.
— Вот видишь, — укоризненно-вежливо произнес голос у самого затылка, и Мехти чуть поморщился от густого перегара и запаха чеснока. — И зачем ты это сделал, не пойму...
— Ну... меня попросили... — начал оправдываться Мехти, теперь уже почти ликуя в душе, что так легко и так скоро отделается от этих назойливых типов, сейчас он им соврет, придумает что-нибудь и они отстанут. — Попросили они... ну, вы знаете, о ком я... сказали, если что... если какое происшествие, обязательно звони... доложи.
— Ай-яй-яй! — неодобрительно покачал головой светлоусый. — Выходит, Мехти, ты шкура... — и тут же парень в кепке ударил Мехти в живот.
Мехти, несмотря на толщину, сложился вдвое, глаза вылезли из орбит, крик застрял в животе, превращаясь в растущую, обжигающую боль, и выходил тихим хрипом изо рта вместе с горячей слюной.
Некоторое время трое смотрели, как Мехти медленно сползает на землю — вот, схватившись за живот, упал на колени, вот повалился набок, вот ткнулся лбом об асфальт — потом принялись деловито, усердно работать ногами, били неторопливо, размеренно, отыскивая болевые точки тела — по селезенке, почкам, по горлу, в пах, били, уступая друг другу места. Минут десять они молотили ногами распластанное на земле тело.
— Все, — сказал бородатый. — Хватит.
Они сели в машину, «Волга» заурчала и рванулась с места.
— Уроком будет стервецу, — сказал в машине бородатый, снимая пышные усы и бороду.
Парень со шрамом снял свои пшеничные усы и положил в карман.
— Доложим шефу, еще, может, накинет, — сказал, сидевший за рулем, парень в кепке, выжимая из старенькой машины предельную скорость ее позабытой молодости, и поглядев в зеркальце на товарищей и заметив их разительное преображение, усмехнулся. — Ну, а мне что прикажете снять? Голову?
— Кепку, — сказал тот, что со шрамом. — Кепку сними...
— Тебе-то что? — сказал тот, что был с бородой. — Поедешь завтра в свой район, в свою богом забытую деревушку... Кому ты нужен, еще искать тебя в захолустье...
— Ты кепку сними, — повторил парень со шрамом. — Кепку, — и громко хохотнул...
Шло время в бесплотной переписке, начинавшей все сильнее раздражать его, шло время и очередной, да и вообще, приезды Нели становились все более нереальными. Она писала, что наконец-то устроилась на работу, и очень теперь загружена. Из этого следовало делать вывод — приехать сможет (если только сможет) лишь в отпуск. Оставалось одно — ездить самому, что он и сделал снова, спустя почти три месяца после ее приезда. На этот раз он дал телеграмму, и Неля его встретила. Мало того, приехал он в пятницу и ей удалось отправить маму на три дня к родственникам в Подмосковье (те — старики-пенсионеры, муж с женой, — постоянно жили на даче). Ну а дальше что? — спрашивал он себя. Дальше вот что: в понедельник он улетит обратно, в Баку. Вот так. И вся любовь, говорила она. Его раздражал московский жаргон, перенятый ею у подруг, это, он чувствовал, отдаляет их друг от друга. Впрочем, не только это их отдаляло. И он понимал, как ни было горько. А значит, что? Значит, ему нужно почаще приезжать по пятницам, и уезжать по понедельникам. Тем более, что матери Нели очень понравилось у радушных, гостеприимных родственников, скучающих в прекрасном, чистом воздухе Подмосковья, и всячески зазывающих ее к себе. Но такие поездки влетали в копеечку, да и в Москве, хоть и два-три дня, а хотелось пожить по-человечески, чтобы и Неля чувствовала, что рядом мужчина, а не мальчишка с последней десяткой в загашнике. Приходилось много работать, а скорее, много зарабатывать; порой краешком брезжущей мысли он начинал понимать, что это не одно и то же. Но когда он думал о настоящей, серьезной работе, горестно сжималось сердце, он безнадежно отмахивался, потом, потом, думал он, когда буду посвободнее, все еще впереди, а пока не до того. Видимо, не только искусство требует жертв, шутливо успокаивал он себя, и любовь тоже, да еще каких! И снова начались перебои в учебе, приходилось каждый семестр догонять курс, и тут уж не до работы стало — не до жиру, быть бы живу.
В конце концов, его все-таки попросили из училища. На этот раз не помог даже всесильный дядюшка. Скорее, не хотел помочь. Ну и черт с ними со всеми, подумал он, сам выкарабкаюсь.