Так как родители, а особенно, мама, с самого начала воспринимали все — даже мелкие, незначительные неприятности в его жизни, как крупные беды, это его закалило, он привык, и вовсе не думал, что чем-то огорчит их по-настоящему, огорчения сделались для них ежедневной, будничной потребностью, думал он. Поговорят, наворчатся вдоволь и успокоятся. Свои дела он волен решать сам. Он взрослый уже, понятно? У него паспорт есть. Вот он, молоткастый, серпастый. Ему, не моргнув глазом, выписывают билет на самолет. Чего же еще? И зарабатывает, дай бог папе так... И всегда будет зарабатывать. А те, кто называет его злостным халтурщиком, сами — знаете кто? — злостные завистники, вот кто. Кто из них в неполные одиннадцать лет делал такие вещи, лепил как он, кто так работал, как он? То-то же...
Но последняя беда все же уложила в постель мать с повышенным давлением — как-никак, а мальчика исключили с последнего курса, а сколько надежд, тревог, господи, да что говорить!.. В школу отдали с восьми лет, думали, одаренный мальчишка, вдруг занятия помешают главному, что в нем заложено — его таланту, окрутят его обручами ежедневные зубрежки. В училище попал, так радовались, вот и дядя, спасибо ему, выручил, подтолкнул на верный путь, вроде, на рельсы поставил... И что же? Господи! Подумать страшно... Ведь скоро двадцать стукнет, сверстники давно в институтах... Неужели так и будет мотаться без высшего образования? Боже мой, боже мой, вздыхала горестно мать. Ну что ты, мама, что за трагедия такая? Выдумываешь себе какие-то ложные страхи и начинаешь расстраиваться... Ну перестань, пожалуйста, голова у тебя опять разболится. Мама переставала, тогда паузы под ее скорбные вздохи заполнял отец. Думал, лучше пусть в армию заберут, пусть потянет лямку, приедет — возьмется за ум, поймет, что не всегда перины, не вечно сытая, довольная жизнь, так нет, кто бы мог подумать — здоровяк, эк его, вымахал с версту! — откопали какое-то там плоскостопие, не дали человеком сделаться... На всем готовеньком, всегда все к услугам... Да что это такое, в конце концов, будет этому предел или нет?! Уходил, хлопнув дверью.
Мать тихо плакала. Отец в соседней комнате ходил из угла в угол, попыхивая двадцатым «казбеком». Через минуту она звала его. Может, его пристроить куда, в институт какой, а? У тебя же есть знакомые, старые друзья, а? Не откажут… Он в сердцах отмахивался, яростно дымил папиросой, выдавливал сквозь зубы — пусть сам решает. Захочет — поглядим. Вот так вот. Единственный сын.
К тому времени он был нарасхват, за любую прибыльную работу брался охотно, делал добротно, но и только — добротно, будто плотничал. Кому дачу украсить лепкой на фасаде, кому на надгробье вывести портрет на мраморе, кому еще что — этого добра было хоть отбавляй, несмотря на то, что и охотников поживиться оказывалось немало, и даже среди опытных, профессиональных скульпторов. Но охотники, обычно, были временные, они, подработав, уходили в настоящее дело, а он оставался. И его, как постоянного исполнителя любых и всяких заказов, заметили, предлагали друг другу, рекомендовали среди заинтересованных лиц, и менторски похваливали люди совершенно далекие от искусства, суждения которых о работах художников не шло дальше установившейся в кругу дилетантов оценки: похоже — значит хорошо. Вошла в моду чеканка. Он набросился на чеканку, делал эффектную безвкусицу— девушка с неправдоподобно-огромными глазами обнимает газель; девушка, изогнувшаяся не хуже веревки, демонстрируя обнаженный пупок, смахивающий на испуганный глаз, играет на сазе, и прочую муру. Брали охотно. Деньги не переводились. Не переводящиеся деньги надо было не переставая тратить. Это у него получалось, — вот где обнаружился истинный талант. Хотя немало перепадало и матери — пусть порадуется, пусть видит какой у нее сын. И мать слабовольно радовалась, еще не понимая отчетливо хорошо это, или плохо, что сын стал так много зарабатывать. Но с другой стороны — ведь зарабатывает, не ворует же, упаси нас боже, своим умением, потом... Мать радовалась, видя, что от нее ждут именно этого. А деньги, что он приносил, расчетливо откладывала для его будущего...
Стремительно пробегали недели, как пробегают окна встречных вагонов, складывались в месяцы, месяцы исчезали, словно вода, уходящая в жаркий, ненасытный песок, и если время действительно деньги, как он любил говорить, то оно текло сквозь пальцы. В вихре разгульных дней, новых знакомств, безрадостной работы, собутыльников, любовниц, мелькавших падучими звездами на нёбе благополучия сладкой жизни, все реже тянуло в Москву, все реже приходилось бывать там, куда не раз он ездил - с трепетным сердцем, замирая от волнения, и все больше стиралось из памяти, то...
— Ну ты у нас король! — говорили приятели, когда, достав пачку денег из кармана, он небрежно отдавал официанту красненькую на чаевые.
Это ему что-то напоминало, что-то далекое, невозвратное. Ты у нас король! Что бы это могло быть?..