Мы в местечке под названием Higher Grounds. Для меня это ничем не примечательная кофейня, а вот Анна раньше часто приходила сюда вместе с Элизой. Как-то она призналась, что после смерти подруги избегала этого места. Это маленький городок, где не так много возможностей выступить, и именно Анна нашла объявление о том, что здесь пройдет открытый микрофон, и именно она, глядя на меня горящими глазами, предложила: «Давай попробуем».
В музыкальном плане мы совпадаем сейчас лучше, чем когда-либо прежде. Но с тех пор, как я отказался от идеи романтических отношений с Анной, что-то, спрятанное глубоко внутри меня, кажется, навсегда отстало от ритма. Она моя коллега по группе, постыдно уговариваю я себя. Но давайте будем честны: я не думаю о запахе волос Гэвина, не закрываю глаза, чтобы лучше представить форму губ Эрика.
Толпа сдержанно аплодирует поэту, читающему на сцене стихи. Наш выход сразу после него. Я вижу, как дрожат руки Анны, пока она возится с застежками на футляре скрипки, и мне так сильно хочется взять ее ладони в свои, успокоить и поцеловать их, сказав ей, что она великолепна. Хорошо, что мы решили попробовать сегодня вечером только несложные части нашей программы. Мы будем исполнять фрагмент, который Анна называет менуэтом: парный танец в трехдольном размере, развивающийся по кругу, структура которого заканчивается в той же точке, где началась. Мы представляем это как танец, который исполняем по очереди в паре с Элизой или по крайней мере с воспоминанием о ней. Это не та часть представления, где мы рассказываем о ее смерти. Все же Анна очень нервничает, от нее волнами исходит тревога.
Однако мои опасения, что она может сдаться, не выдержав этого давления, необоснованны; Анна – тревожный человек, но нельзя забывать и о том, что она настоящая артистка и может, стиснув зубы, в нужный момент сделать все как надо. Мы выходим на самодельную сцену, и она разыгрывается, пробегая пальцами вверх-вниз по грифу. Звук ее скрипки настолько дикий и вибрирующий, что публика замолкает, хотя Анна всего лишь гоняет гаммы. Этот звук стал для меня пищей, которой я жажду. Она быстро кивает мне.
В течение минуты прогреваю публику, как можно непринужденнее объясняя, что мы создаем спектакль, посвященный двум людям, которые очень много для нас значили. Теперь Анне пора начинать играть, но прежде она наклоняется к своему микрофону со словами:
– Это для Элизы. Мне бы так хотелось, чтобы она была здесь сегодня вечером, и я знаю, что, где бы она ни находилась, она тоже хотела бы здесь оказаться.
Я чувствую, как приступ раздражения сводит мышцы. Анна не упоминала, что собирается сказать нечто подобное, и это кажется немного дешевым, приторно-сентиментальным приемом. Но здесь собралось довольно много людей, которые знали Элизу или по крайней мере знают, что с ней случилось, так что, возможно, Анна решила, что было бы странно не сказать этих вступительных слов. В любом случае она начинает играть, и я заставляю себя сконцентрироваться на музыке.
Мы используем цепочку луп-педалей для записи своих партий в режиме реального времени. Я видел, как одна группа делала так на своем концерте, и мне понравилась изобретательность этой музыкальной техники, то, что она позволяет по ходу выступления аккомпанировать самому себе. После того как мы начали писать сценарий представления, я нашел несколько стареньких луп-педалей в двух разных магазинах подержанных инструментов в Колумбусе и купил их, опустошив свой банковский счет.
Сейчас Анна исполняет легкий, непринужденный мотив, который составляет основу менуэта. Мелодия звучит так, будто маленький ребенок кружится по гостиной, – свободно, стремительно, очаровательно. Она записывает себя, останавливая запись с помощью одной педали, а затем нажимает другую педаль для воспроизведения зацикленной записи. Потом, когда на заднем плане играет музыка, она наклоняется к микрофону и начинает:
– Когда моей подруге Элизе было семь лет, она решила запомнить названия всех цветов в упаковке из шестидесяти четырех восковых мелков. А затем по одной ей известной причине задумала создать вкус мороженого, который соответствовал бы каждому из них.
В зале раздается тихий смех. Им интересно. Я чувствую искру. Теперь моя очередь записывать. Песня, которую мы сочинили, – это просто названия всех шестидесяти четырех цветов из того набора мелков, наложенные на мелодию, которая вплетается в зацикленную композицию Анны. Слова мягко, словно воздушные пузырьки, поднимаются у меня из груди, и это совсем не похоже на тот экстремальный вокал, который я использую, когда выступаю с группой:
– Лавандовый, красно-оранжевый, индиго, коричневый…
