Мы возвращаемся на свои прежние места, ноги дрожат, как будто мы пробежали марафон. Я чувствую, что после того, как мы ушли со сцены, все еще долго смотрят на нас, и в этом есть особое удовольствие – притворяться, что мы ничего не замечаем, спокойно потягивая латте, в то время как на сцену выходит следующий исполнитель.
Когда мы надеваем куртки, собираясь уходить, к нашему столику подходит невысокий лысеющий мужчина, который тем не менее ведет себя так, словно он здесь самый важный человек.
– Должен сказать, я впечатлен вашим сегодняшним выступлением, – говорит он и, прежде чем мы успеваем пробормотать слова благодарности, протягивает мне руку и представляется: – Рэй Гудман, руководитель театра Гринвилля. У вас есть что-нибудь еще?
Это небольшой местный театр – иногда я ходил туда вместе с мамой, например посмотреть пьесу, в которой играла одна из ее подруг, а заядлые любители театрального искусства в моей школе всегда репетируют там то одно, то другое. И все же это настоящая площадка для выступлений, а не какая-нибудь кофейня или пиццерия.
– Еще? – неуверенно спрашивает Анна.
– Еще материал? – уточняет Рэй. – В конце следующего месяца у меня будет недельный перерыв в репертуаре, и я ищу, чем бы его заполнить. Может получиться неплохая маленькая пьеса, и без особых затрат на производство, кроме того, что у вас уже наработано. Но материал должен быть, скажем, на час.
– Уже есть, – спокойно заверяю я его. – Мы работаем над полноценным спектаклем уже пару месяцев, и все быстро складывается.
Сказать, что у нас есть программа на целый час, – явное преувеличение, но прямо сейчас все кажется возможным.
– К тому времени мы определенно сможем сгладить все шероховатости.
Рэй улыбается мне, и я жду, что он скажет что-нибудь старомодное вроде: «Мне нравится твой стиль, парень». Вместо этого он говорит:
– Послушайте, ребята, вы должны знать, что я не смогу вам заплатить. Всю выручку с продажи билетов театр забирает себе. Но я мог бы сделать некоторое количество листовок для распространения, напечатать афиши и развесить их за пределами театра. А у вас будет возможность сделать хорошую запись представления с театрального микшерного пульта. Потом сможете использовать ее так, как посчитаете нужным. Звучит неплохо, а?
Анна так краснеет, что у меня мелькает тревожная мысль: а вдруг она выкинет что-нибудь неловкое, например обнимет Рэя. Вместо этого она снова берет меня за руку и сжимает ее.
– Да, – обращается она к Рэю, но смотрит мне в глаза. – Звучит неплохо.
Мои родители все еще не спят, когда я возвращаюсь домой после того, как подвез Анну. Рассказываю им новости, хотя и умалчиваю о том, чему посвящено представление. Мама обнимает меня:
– Звучит здорово, Лиам.
Даже у отца брови приподнимаются на долю дюйма, что может свидетельствовать о том, что он впечатлен.
Я так устал, что готов рухнуть в постель прямо в одежде, но горячий душ слишком притягателен, чтобы от него отказаться. Некоторое время стою с закрытыми глазами под потоками воды, пытаясь понять, что за кошки скребут на душе. Потом вспоминаю слова Анны перед началом выступления. Что меня в них так зацепило? Она, наверное, нервничала, ей хотелось чем-то заполнить тишину. Однако было в этом что-то еще. То, что она сказала об Элизе, кажется не совсем искренним. «Мне бы так хотелось, чтобы она была здесь сегодня вечером, и я знаю, что, где бы она ни находилась, она тоже хотела бы здесь оказаться».
Во-первых, мы бы не написали эти песни, если бы Элиза все еще жила на этом свете и могла услышать их на вечере открытого микрофона, а во-вторых, думаю, ошибочно предполагать, что тот, кто безбашенно выруливает на полосу встречного движения, мечтает оказаться в кофейне или где-нибудь еще. Не хочу выставлять на всеобщее обозрение искаженное представление о моей погибшей двоюродной сестре.
Но в то же время и Джулиан – часть нашего спектакля. Смею ли я считать, что мой рассказ о нем правдив, ведь все, что у меня от него осталось, – это горстка смутных воспоминаний, извлеченных из зыбей раннего детства? Я выключаю воду и вытираю капли с лица. Похоже, я способен найти изъян в чем угодно, даже в творческом содружестве с прекрасным музыкантом. Как же утомительно быть запертым внутри собственной головы.
В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ всякий раз, когда я вижу Элизу, мне кажется, что я падаю на дно глубокой ямы. Меня мотает между полным игнорированием нынешнего положения вещей и фиксацией на мельчайших деталях: на том, как она скрытничает, стараясь даже не упоминать имя Эрика, на темных кругах у нее под глазами, на том, что ее кожа будто истончилась и покрылась пятнами, на странном металлическом запахе ее пота. И не могу не спрашивать себя, не предвещают ли эти признаки нечто ужасное в будущем.
