Дорога домой мучительна, шоссе расплывается перед глазами, словно нечеткий диафильм, в котором снова и снова воспроизводится мое унижение. Я включаю местную поп-радиостанцию, чтобы попытаться заглушить эхо голоса мистера Хэллоуэя у себя в мозгу, но вместо какой-нибудь жизнерадостной танцевальной песенки слышу песню Goo Goo Dolls о том, как они не хотят, чтобы мир их видел[32], и это лишь усиливает мои страдания. Моя рука словно кусок горячей карамели, тающей, растекающейся, непригодной для управления автомобилем.
Когда я прихожу домой, папа уже в постели, потому что завтра ему нужно быть на работе к семи. Мама в одиночестве сидит на диване и смотрит старые записи с репетиций Твайлы Тарп[33]. О-оу. Тревожный звоночек. Видимо, сегодняшний вечер у нее проходит в духе «я могла бы быть такой же, что случилось с той жизнью, о которой я мечтала». Я безумно хочу проскользнуть мимо нее и лечь спать незамеченной, но нет такого пути в мою спальню, который позволил бы избежать встречи с ней, и когда она поднимает на меня взгляд и похлопывает по месту на диване рядом с собой, я вижу, что в глазах у нее стоят слезы, так что же еще я могу сделать? Мама обнимает меня и прижимает к себе слишком крепко.
– Разве она не прекрасна, Анна?
Уф-ф. По мне, так все это выглядит глупо и устарело: блестящие костюмы, пышные прически. Но я знаю, что лучше всего просто сказать «да».
– Почти в четыре раза старше тебя и все еще танцует. По сей день! – говорит она.
Обычно в таких случаях все, что от меня требуется, – это быть молчаливым свидетелем ее меланхолии, но сегодняшним вечером мама явно настроена на задушевный разговор.
– Тебе так повезло, Анна, что ты можешь практиковаться в своем искусстве каждый день. Знаешь, какая это редкость?
Желудок скручивает приступ тошноты, горло сжимается, и я не в силах сказать вслух, что все, чем я занимаюсь, не кажется мне сейчас ни редкостью, ни особым везением. Я опускаю взгляд на мамино колено, укрытое пледом, – ту часть ее тела, которая сломалась задолго до нее самой.
– Мое чудо! – Она проводит кончиками пальцев по моим волосам. – Однажды своим талантом ты потрясешь весь мир. Ты же веришь, что это так?
Твайла Тарп упирается мощными ступнями в мое расплавленное запястье: тебе повезло, тебе повезло, тебе повезло. Я молча киваю в ответ на вопрос матери, кладу голову ей на плечо, закрываю глаза и позволяю звуку телевизора погрузить меня в беспамятство.
Вряд ли мои чувства на вчерашней репетиции будут понятны Элизе – я уже слышу ее слова: «Тебе пришлось настраивать скрипку у всех на глазах? И что в этом такого?» – так что я решила вообще ничего ей не рассказывать. Но оказалось, что зря об этом волновалась, потому что Элиза не пришла в школу. Ее загадочное отсутствие вызывает у меня преждевременную панику. Элиза из тех людей, которые никогда не болеют, она даже не чихнет, когда у всех вокруг простуда. Я раздумываю о том, где она может быть, и в голове у меня совершенно пусто, если не считать дрейфующего облака тревоги, в центре которого находится Эрик.
Не могу ни на чем сосредоточиться, на уроке английского вообще отключаюсь, подвиснув над рабочей тетрадью по географии. Левое запястье горит, и ощущение усиливается, когда я пытаюсь что-то писать, хотя связи нет никакой, пишу-то я правой рукой. Я представляю, как кладу свое запястье – запястье Анны Карениной – на холодные рельсы и поезд с грохотом несется по нему, размазывая по гладкому металлу. Представляю, как в мрачном готическом подземелье отвратительный горбатый Игорь ампутирует мне руку и пришивает ее монстру, созданному из разрозненных частей тела.
– Анна, прием-прием, – нараспев произносит мистер Карсон, учитель истории.
Я подпрыгиваю от неожиданности, по классу разносится хихиканье.
– А, наконец-то, она снова с нами, ребята.
– Простите, что? – переспрашиваю я, вспыхивая так же, как вчера, когда мистер Хэллоуэй сверлил меня взглядом.
– Я спросил тебя, не знаешь ли ты, где Элиза, – повторяет свой вопрос мистер Карсон.
На самом деле он очень славный, один из тех пожилых учителей с неисчерпаемым запасом дурацких шуток и смешных галстуков.
– Вы же обычно неразлучны и все такое, – добавляет он.
– Откуда мне знать? – Я обхватываю себя руками. – Разве я отвечаю за Элизу?
– Хорошо, – говорит мистер Карсон мягче. – Класс, убедитесь, что ваши имена указаны на листочках, и передавайте их вперед.
Я наклоняюсь к сумке, делая вид, что ищу что-то среди бумаг и тетрадей, на самом деле пытаясь скрыть, что у меня щиплет в глазах. Ни за что не позволю себе открыто расплакаться. Такого со мной не случалось с третьего класса, когда я пришла в школу на следующий день после того, как другой питомец моей матери, пудель по имени Руди, умер от почечной недостаточности. Смельчак Руди был безмерно предан мне без всякой на то причины, он вечно затевал при мне драки с немецкой овчаркой, жившей по соседству, будто был рыцарем – десятифунтовым рыцарем, защищавшим мою честь.
