И он прав. В кинотеатре липкий пол и пахнет плесенью, а меня уже подташнивает от количества съеденных сладостей, но я все равно хорошо провожу время. Мне нравится слышать глупый смех Сергея, когда Джек Леммон произносит свои реплики. Сергей сидит рядом, положив руку мне на плечи, но при этом не пытается меня лапать или целовать. И это опять наталкивает на мысли о том, почему я чувствую себя так двояко в его обществе.
Мы выезжаем в самую последнюю минуту, каждый на своей машине, и Сергей просит ехать за ним. Но вскоре я теряю его из виду, когда он проскакивает на желтый свет. Я заблудилась, и мне приходится остановиться возле какой-то унылой заправки, чтобы спросить дорогу. Вся в поту, с бешено колотящимся сердцем врываюсь в репетиционный зал, опоздав на десять минут. Мистер Хэллоуэй сердито смотрит на меня, пока я торопливо сажусь на свое место. Перед тем как мы начинаем новую пьесу, он кладет дирижерскую палочку и скрещивает руки на груди:
– Ребята, мы должны начинать работу ровно в семь часов, если хотим как следует подготовиться к концерту, – говорит он. – Мне придется изменить состав секций, если кто-то не считает своей первоочередной задачей приходить на репетицию вовремя.
Он не смотрит на меня, пока произносит это, но я, как и все остальные, прекрасно понимаю, что обращается он исключительно ко мне. У меня горит все лицо. Когда Хэллоуэй, повернувшись спиной к скрипкам, просит группу виолончелистов что-то сыграть, Сергей оборачивается и произносит одними губами «Прости», виновато хмурясь. Вместо ответа я смотрю в пол, все еще чувствуя себя так, словно меня сжали и выдавливают воздух. Моя напарница по пульту Мишель вздыхает:
– Боже мой, неужели у тебя что-то с мастером Игорем? – шепчет она настолько громко, что ее подруга, сидящая в ряду позади нас, начинает хихикать.
Хэллоуэй бросает сердитый взгляд через плечо.
– Давайте соберемся, народ, – призывает он.
Я, однако, не могу собраться. Руки напряжены и при этом слишком медлительны, небрежны и постоянно отстают от ритма. Быстро сменяющие друг друга ноты в той части Бартока, которую мы разучиваем, выходят у меня смазанными и невнятными, и когда я добираюсь до решающей верхней ноты с опозданием на долю секунды, то слышу, что она фальшивая. Я опоздала к общей настройке, так что теперь, пока мистер Хэллоуэй разговаривает с духовой секцией, пытаюсь это наверстать, тихонько перебирая струны.
– Что с тобой? – спрашивает Мишель. – Так увлечена инструментом мастера Игоря, что не успела настроить свой?
Мистер Хэллоуэй кладет свою дирижерскую палочку на подставку перед собой и поворачивается лицом к первым скрипкам, вновь скрестив руки на груди. На этот раз его глаза устремлены прямо на меня.
– Анна, какие-то проблемы?
Мой язык еле ворочается во рту, слово кирпич, завернутый в наждачную бумагу.
– Нет-нет. Просто скрипка немного расстроена. Прошу прощения.
Он продолжает пялиться на меня.
– Так исправь это, – велит он. – Как будто нам больше нечем заняться… Сергей, дай ля для Анны, пожалуйста.
Сергей слегка поворачивается и играет на своей струне ля, на которую настроен весь оркестр. Я настраиваю свою струну ля, затем играю интервалы для настройки трех других струн. Руки дрожат, когда я кручу колки, и дрожит все тело, пока мистер Хэллоуэй и остальные девяносто человек в зале продолжают на меня смотреть. Пальцы соскакивают с колка струны ми, который не удается провернуть, будто из моих рук ушла вся сила, и боль в запястье вспыхивает, как сигнал тревоги. Кажется, все это тянется целый год, хотя на самом деле прошло чуть больше тридцати секунд.
– Все в порядке? – спрашивает мистер Хэллоуэй.
Мне удается кивнуть, хотя мое единственное желание сейчас – распасться на отдельные частицы и просочиться в трещины в полу, чтобы меня больше никогда не увидели. Мистер Хэллоуэй бормочет что-то, на что виолончелист в первом ряду улыбается, а затем снова возвращается к проработке партии с духовыми инструментами.
– Прекрати, – резко бросает мне Мишель, кивая на мое колено, которое все еще трясется от страха.
Мне приходится накрыть его ладонью, чтобы оно перестало дрожать, как будто это чья-то чужая нога. Да пошла она, эта Мишель. Хэллоуэй никогда бы и не заметил, что я делаю, если бы она не открыла свой глупый рот. И какого черта она называет Сергея Игорем?
Только позже по ходу репетиции, когда адреналин почти выветрился из моих вен, до меня доходит. То, как Сергей во время игры сутулит плечи, как раскачивается взад-вперед, делает его похожим на горбуна с нетвердой походкой[31]. Это заставляет меня возненавидеть Мишель еще больше, и все же я не могу не задаться вопросом, сколько еще людей в оркестре называют его так. В конце репетиции я чуть не швыряю скрипку в футляр и бегу к своей машине, отчаянно не желая ни с кем разговаривать, особенно с Сергеем.
