Когда я выхожу из класса, мистер Карсон произносит мое имя, и поскольку он стоит совсем близко, не получается сделать вид, будто не заметила. Поворачиваюсь к нему со словами:
– Я не несу ответственности за решения Элизы.
– Конечно-конечно. – Мистер Карсон поднимает руки кверху. – Я только хотел сказать: что бы ни случилось, Земля продолжает вращаться, да?
Я киваю, не глядя на него, и выбегаю из здания школы к своей машине. Бедный Руди, он тогда описал весь дом. Даже мои мягкосердечные родители не могли смириться с мыслью, что им придется оплачивать долгосрочные и дорогостоящие процедуры диализа для миниатюрного пуделя. После того как его не стало, Твайла еще несколько недель скулила рядом с его лежанкой. Я представляю, как мое разлагающееся запястье лежит в земле рядом с могилкой Руди под кленом на заднем дворе и над ним прорастают маргаритки. Проезжая мимо дома Элизы, замечаю, что ее машины нет на подъездной дорожке. Черт возьми, да где же она?
Я подумываю, не съездить ли в Higher Grounds: может, Элиза там? Но в животе ворочается чувство сродни тошноте, почти физическая потребность заняться отработкой новых пьес для оркестра. У меня нет выбора – на следующей репетиции через неделю я должна быть идеальной. Иначе меня пересадят в конец секции, а может, и вовсе выставят вон.
Начинаю с Сен-Санса, который нравится мне больше. Я надеялась, что это произведение меня взбодрит, но сегодня оно звучит деревянно и тяжеловесно, без той легкости и пружинистости, которые, как я знаю, должны в нем быть. Сжимаю корпус скрипки, выворачиваю запястье, чтобы дотянуться до высоких нот, и боль пронзает меня до самого локтя. Зато звучит немного лучше. Снова, и снова, и снова. Каждый раз, когда мне хочется остановиться на передышку, я вспоминаю, как мистер Хэллоуэй пристально смотрел на меня.
Приступив к Бартоку, что и в более удачные дни бывает непросто, вдруг слышу, что внизу хлопает входная дверь. Странно, почему мама так рано вернулась домой? Но у меня нет времени прерывать занятие, чтобы разузнать, в чем дело. Внезапно дверь в мою комнату распахивается, и мое сердце на секунду замирает. Элиза кричит: «Бу!» – и со смехом валится на пол.
– Боже, Элиза, у меня чуть инфаркт не случился, – выдыхаю я.
Это настолько похоже на старушечье брюзжание, что я тут же стараюсь изобразить безразличие.
– Ты где, кстати, пропадала?
Развалившись на ковре, Элиза медленно потягивается, как кошка, и мурчит:
– Навещала семейство Хуммелей, больных скарлатиной.
Мне потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, что это из «Маленьких женщин», – признак того, насколько бурными были последние двадцать четыре часа моей жизни. Ведет себя Элиза как-то странно, но не так, как в боулинге, где она непрерывно и суетливо двигалась. Сейчас все как раз наоборот, будто в замедленной съемке.
– Берегись этих малышей со скарлатиной, – неуклюже реагирую я на ее реплику. – Еще наплачешься из-за них.
– Да я зна-а-а-аю, – тянет Элиза, снова посмеиваясь и зевая.
– Серьезно, Элиза, где ты была? Все сегодня спрашивали о тебе.
Элиза приподнимается на локтях:
– Я расскажу тебе, но пообещай, что не будешь душнить. Это только один раз.
Я киваю, но мне немного не по себе от предчувствия, что это наверняка связано с Эриком.
– Я ходила с Эриком в поход, вот и все.
Никогда не знала, что Элиза – поклонница походов.
– А потом, – продолжает она, – когда мы вернулись к его машине, он смешал нам несколько коктейлей, добавив туда кое-что, просто чтобы мы могли расслабиться и насладиться солнцем.
– Элиза… – Назидательные увещевания уже готовы сорваться у меня с языка. – Что будет, когда тебе позвонят из школы домой по поводу прогула?
– Пф-ф-ф… – Элиза отмахивается от вопроса, как от назойливой мухи. – Я же не идиотка. Заехала домой и стерла сообщение с автоответчика, прежде чем отправиться сюда. А завтра подделаю записку от родителей. – Вдруг на ее лице появляется какое-то отрешенное выражение. – Солнечный свет в ветках деревьев, Анна… Это было так прекрасно.
– Элиза, – повторяю я, вкладывая в это слово всю интенсивность моего осуждения, от которого собиралась воздержаться.
– Анна, – вторит Элиза мне в тон. Затем протягивает руку и дергает меня за штанину джинсов. – Это же всего один раз, понимаешь?
Ну что я могу сделать? Я могла бы закричать, заплакать или сказать, что волнуюсь за нее, могла бы пригрозить, что расскажу все ее родителям, но что это изменит? Она только ожесточится и отдалится от меня, и за ней будет еще труднее уследить.
– Ты не против, если я вздремну здесь, прежде чем поеду домой, Анна-банана? Не парься, скрипичная музыка мне не помешает.
Едва закончив предложение, она засыпает. И под звуки ее тихого храпа я приступаю к работе над «Смертью и просветлением» Рихарда Штрауса.
НА НАШЕЙ СЛЕДУЮЩЕЙ РЕПЕТИЦИИ Анна напоминает мне торопливо щебечущую птичку – новые идеи маленькими лампочками так и вспыхивают вокруг нее.
– У меня до сих пор слегка кружится голова после нашего выступления в пятницу, – улыбается она мне своей самой лучезарной улыбкой. – Было здорово, правда?
