– Правда, – соглашаюсь я, хотя ее энтузиазм почему-то вызывает у меня беспокойство. – Было очень здорово.
Она берет скрипку и наигрывает несколько арпеджио, чтобы разогреть пальцы. Затем начинает вести мелодию, которая так же прекрасна, как и все в ее исполнении. Тембр у скрипки такой нежный, за высокими нотами проступает, как очертания ее тела под одеждой, глубокое, насыщенное сопровождение. Я пытаюсь почувствовать то же, что и зрители, которые услышали бы это впервые. Их бы это впечатлило. Но я ничего не могу с собой поделать: то, что подняло Анну над землей и помогло раскрыть крылья ее вдохновению, подтолкнуло меня к обрыву, с которого открывается унылый пейзаж сомнений.
Что, если бы мы не стали выступать на открытом микрофоне? Счастлив ли я в той версии реальности, где мы так и не вынесли наше горе на всеобщее обозрение, чтобы извлечь из него какие-то выгоды? Глядя в широко распахнутые глаза Анны, которые она подняла на меня, закончив играть, я понимаю, что никогда не смогу объяснить ей свое смятение.
– Звучит очень здорово, – говорю я, потому что так оно и есть.
От комплимента ее щеки розовеют.
– Спасибо, – отвечает она. – Я запишу для тебя эту тему, чтобы ты мог подумать над словами. Мне кажется, надо поместить ее отголосок в тот отрывок, о котором я говорила, – ту часть, где рассказывается о том, как мы впервые встретились. – Вот опять.
– Ты имеешь в виду, когда были детьми? Ты же знаешь, я этого не помню, в смысле почти не помню.
– Знаю, – кивает Анна, и я жду, что она скажет что-то еще, но она поджимает губы, давая понять, что не может или не хочет больше говорить.
– Тебя это обижает? Мне было девять лет.
– Скорее десять. И нет, я не обижаюсь. Но это так странно, ведь я-то помню все очень живо. Но, может быть, мы все равно могли бы включить это в спектакль.
– Ну да, наверное. – Я смотрю на нее и остро чувствую, что она не заслуживает быть втянутой в пучину моих сомнений, но то, что вертится у меня в голове, уже готово сорваться с губ. – У тебя не бывает такого чувства, что мы не до конца честны? В отношении Элизы. Я имею в виду, все это задумывалось как своего рода элегия, посвященная ей, верно? Но иногда мне кажется, что в нашем представлении ее образ выглядит проще, чем то, какой она была на самом деле.
– Что ты имеешь в виду?
Мгновение мы оба моргая смотрим друг на друга. Это не напряженное противостояние глаза в глаза, просто я и сам сбит с толку тем, что мои слова ее смутили.
– Я имею в виду, что она на полной скорости врезалась во встречный мусоровоз. Тебе не кажется, что это характеризует ее как сложную личность?
– Лиам, – голос Анны звучит по-детски или, может, так, будто она обращается к ребенку, – это был несчастный случай.
Я внимательно смотрю на нее и понимаю, что она утверждает это всерьез. Качаю головой, сажусь на диван, зарываясь пальцами в волосы. Мы настолько по-разному видим мир, что одно и то же происшествие каждый воспринимает по-своему? Или она меня газлайтит? Даже не знаю, что хуже.
– Она совершила ошибку, Лиам, – продолжает Анна. – Элиза торопилась на работу и неправильно рассчитала, сколько времени ей нужно, чтобы обогнать другую машину. Вот что произошло. Это была ошибка.
– А разве ошибка не является продуктом мышления человека? Или даже его подсознания?
Анна стоит как громом пораженная. Более того, она испугана, и я не знаю, чем это вызвано: правдой, которую я взвалил ей на плечи, или тем, что произнес эти последние слова немного громче, чем хотел. Чувствую себя придурком и жестом приглашаю ее сесть рядом со мной.
– Слушай, на самом деле это не имеет значения. Никакого. Наш спектакль – вот что важно.
Возможно, я пытаюсь убедить самого себя, а не Анну, но, как бы то ни было, она садится рядом.
– Может, сделаем паузу? – предлагает она. – В смысле отложим на сегодня все творческие перспективы. Погнали, я тебя куда-нибудь свожу. Куплю тебе буррито в El Armadillo[34].
Понимаю, каких усилий стоит отступить, когда энергия бьет из тебя ключом. Не знаю никого, кто был бы так же одержим успехом, как она. Разве что я сам.
– Ты же говорила, что ненавидишь это место. От тамошней еды пучит.
– Да какая разница? – улыбается она, легонько толкая меня в плечо. – У нас будет настолько гениальный спектакль, что даже наш пердеж все воспримут как произведение искусства.
И я ничего не могу с собой поделать – смеюсь, и чувство, что связь между нами истончилась, почти исчезает.
После ужина я подвожу Анну домой, а затем направляюсь прямиком к маленькому грязному прудику, на котором давно не был, – с тех пор как встречался с Мюриэль и между нами все было вроде как в порядке. Еще недостаточно холодно, чтобы пруд замерз, но кое-где на кромке воды уже поблескивает тонкая корочка льда. Мюриэль нравилось это место, потому что к нему можно подъехать на машине и здесь почти никогда никого не бывает. «Волшебный пруд», как она его называла.
