– Ты шутишь, – не верю я, хотя на самом деле знаю, что все так и есть. А абсурдный конферанс, должно быть, произнесла Элиза. – И сколько это длится?
– Чуть больше сорока пяти минут, – отвечает Анна. – Мы были очень амбициозны. Ты не помнишь, как мы делали запись?
– Вообще-то нет, – говорю я.
Тем не менее понимаю: это именно то, что нужно для нашего представления, то, что нас заземлит, – настоящий артефакт из прошлого, осколок давно ушедших дней. Разве не прекрасно, что рядом со мной такой человек, как Анна, которая стремится сделать явь ярче и четче, а не кто-то вроде Мюриэль, с которой даже самые простые взаимодействия вечно оказывались какими-то смазанными и неопределенными?
– Ты думаешь, что если мы используем некоторые фрагменты этой записи в спектакле…
– …то зрители смогут услышать голос Элизы, пусть даже здесь ей всего десять лет. Это лучше, чем полагаться на мое сентиментальное представление о том, какой она была.
Я тронут тем, что она так много думала над тем, что я сказал, а не отмахнулась от меня, как от какого-то придурка, как поступили бы большинство людей. Чувствую, как неизбежное сдавливает мне грудь. Может быть, она – моя недостающая деталь. Точно так же, как эта запись дополнит наше представление, так и она, возможно, именно то, что мне нужно, чтобы стать целым.
– Идеально, – и я имею в виду не только кассету.
Анна сидит за кухонной стойкой, выводя на столешнице мелкие узоры своими красивыми пальцами.
– Я думала о твоем рассказе о множественности миров, – говорит она. Я и понятия не имел, что она об этом помнит. – Так трудно представить мир, в котором я никогда с ней не встречалась. Без нее я как будто и не я.
Я наклоняюсь над столом и, протянув руку, прижимаюсь кончиками пальцев к ее пальцам – наши ладони образуют маленькую палатку или пещеру.
– А как насчет мира, в котором мы с тобой никогда не встречались?
Она, улыбаясь, смотрит на наши руки:
– Это немного легче представить, но я не хочу.
Если у тебя есть вторая половинка, это не значит, что вы похожи. Это значит, что друг для друга вы идеальные аккомпаниаторы и что из ваших мелодий, о которых вы сами даже не подозревали, рождается гармония.
Когда я прикасаюсь к ней, то чувствую и слышу всю симфонию целиком. Я осторожно убираю со стола свою руку, и это движение заставляет ее поднять на меня глаза. Я беру в ладони нежный овал ее лица и, пока десятилетняя Элиза рекламирует на кассете туалетную бумагу, наконец целую Анну. Как будто испугавшись, она на мгновение отстраняется.
– Ты уверен?
– Больше, чем когда-либо в жизни, – уверяю я, и она снова наклоняется ближе.
На мгновение чувствую себя невесомым, будто через время и пространство несусь в будущее. Ее руки, ее лоб, ее нос – поразительная близость другого человеческого тела.
Магнитофон щелкает, когда первая сторона кассеты подходит к концу. Тогда остается только тепло ее губ и та безмятежность, которая бывает только от лучших поцелуев, – повисает такая тишина, словно мы находимся за пределами земной атмосферы, там, куда не могут проникнуть звуковые волны.
СЕРГЕЙ ДВАЖДЫ ЗВОНИЛ мне домой в течение следующих трех дней, оба раза передавая сообщения через мою маму, которая пересказывала мне их с приподнятой бровью и намеком на неозвученные вопросы. У меня нет желания обсуждать то, что произошло на репетиции, и я не перезваниваю ему, а когда новых сообщений от него больше нет, испытываю облегчение, как будто исчез один пункт из моего списка причин для беспокойства. Это и без того длинный список. Элиза звонит прямо перед тем, как мне нужно выезжать на урок игры на скрипке, и просит подбросить ее на одну из репетиций группы Лиама и Эрика.
– Не могу, – говорю я.
Даже если бы и могла, перспектива увидеть Лиама представляется пыткой. Он все чаще появляется в моих снах: мы расслабленно танцуем на концертах, прижимаясь друг к другу. Просыпаюсь потная, возбужденная и дико смущенная тем, что не могу контролировать свое подсознание.
– Почему ты не можешь поехать сама?
– Дэвид приехал домой на выходные, и ему нужна машина, – капризно отвечает Элиза. – Ладно, забудь об этом.
И вешает трубку.
Меня поглощают мысли о том, поехала ли в итоге Элиза на репетицию группы и не рассказывает ли она Лиаму гадости обо мне. Несмотря на это, я очень стараюсь сосредоточиться во время урока. Дома я занималась так усердно, будто от этого зависит моя жизнь, и чувствую, что Зови-меня-Гэри впечатлен тем, как я одолела Бартока, пригвоздив его ноты к земле с помощью силы воли, всего моего тела.
– Отличная работа, – хвалит он. – Теперь тебе нужно открыть сердце навстречу этой музыке, чтобы лучше ее прочувствовать.
– Уже прочувствовала, – бормочу я себе под нос.
Каждый раз, когда я играю последнюю страницу пьесы, моя левая рука отзывается резкой, как удар медных тарелок, болью. Я научилась хвататься за нее, раскачиваться на ней, как на веревочных качелях над зияющим ущельем.
– Рано или поздно, – хмурится он, – ты должна научиться изливать весь свой опыт, все эмоции в музыку. Давай поработаем над Штраусом.
