Я неохотно перелистываю ноты. Пьеса Штрауса и близко не так требовательна с технической точки зрения, и я хотела бы потратить больше времени на работу над наиболее трудными местами. Но я слишком послушна, чтобы попросить об этом.
– Штраус относился к романтическому течению, особенно на этом этапе своей карьеры. Его музыка – воплощение индивидуальности и чувствительности. Иногда я даже думаю кое о чем личном, прежде чем сыграть эту пьесу, пытаюсь передать это в звуке. Вот, послушай.
Мистер Фостер играет пьесу минуту или около того. Звучит идеально. Еще бы, он же профессионал. Конкретно сейчас мне трудно найти в себе хоть какие-то эмоции, кроме ничтожной зависти, которую я испытываю к мистеру Фостеру и его состоявшейся карьере. Но я настолько поглощена попытками хоть что-то почувствовать, что не обращаю внимания на то, как он во время игры понемногу придвигается все ближе, вторгаясь в мое личное пространство.
– Хочешь знать, о чем я думал? – спрашивает он, и его улыбка выглядит странно самодовольной.
– Нет! – отвечаю я чересчур быстро и громко. – В смысле я же должна использовать собственные воспоминания и чувства, а не ваши.
Он пожимает плечами и снова ухмыляется:
– Справедливо. Пробуй.
У меня болит рука. У меня болит голова. Я не хочу здесь находиться. Не хочу, чтобы он смотрел на меня, пока я играю. И все равно продолжаю играть. Даже мне слышно, как тревожно звучат ноты. Пока я играю, он придвигается еще ближе. Моя рука почти касается его, и, когда я заканчиваю, Зови-меня-Гэри качает головой. Я замечаю в этом жесте легкую жалость, от которой хочется закричать.
– Ты такая скованная, Анна, – говорит он и кладет руку мне на шею, сжимая ее, будто я котенок, которого он берет за шкирку.
Я слышу его близкое дыхание.
– Ты бы играла лучше, если бы научилась расслабляться.
Он слишком близко, так близко, что если я поверну голову, то коснусь его губ.
– Мне нужно идти, – с этими словами я быстро отступаю в сторону, подальше от него.
Он усмехается, как бы давая понять, что ничего другого от меня и не ожидал. Я сгребаю в охапку скрипку и ноты и выбегаю на улицу, не попрощавшись с Зови-меня-Гэри. Бросаю футляр на заднее сиденье и торопливо завожу машину, потому что хочу как можно скорее оказаться подальше от этого места. Мерзко. Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида, словно ожидая увидеть, что он стоит и ухмыляется мне из окна. Но не вижу ничего, кроме невыразительного фасада дома матери мистера Фостера. Представляла ли я, что он когда-нибудь переступит черту? Нет. Он мне никогда не нравился, и теперь кажется абсурдным, что раньше я не понимала почему. Я туда не вернусь. С этого момента придется самой разбираться с оркестровыми произведениями, потому что я больше никогда не приду к нему на урок, и именно от этой мысли, вдобавок ко всему прочему, на глаза наворачиваются слезы. Как же я устала!
Проезжая мимо дома Элизы, подумываю остановиться, чтобы рассказать о том, что только что произошло, но потом вспоминаю, что она, наверное, уехала к Эрику и Лиаму. Мое пошатнувшееся психическое равновесие рождает единственную мысль, которая все повторяется и повторяется в голове: почему в этом мире нет никого, кто мог бы облегчить мне жизнь? Почему все вокруг только усложняют ее?
И я еду домой, чтобы снова репетировать. Не позволю Зови-меня-Гэри отнять это у меня. Не позволю. Однако все пассажи, которые несколько часов назад звучали более-менее сносно, теперь напоминают катание по тонкому льду.
Сергей так и не звонил мне больше с предложением встретиться, и, опустив на лицо забрало равнодушия, я отправляюсь на репетицию. Но едва заехав на стоянку (на двадцать минут раньше, чтобы исключить любую возможность снова навлечь на себя гнев мистера Хэллоуэя), вижу Сергея. Он стоит, прислонившись к своей машине в той части стоянки, где обычно паркуюсь я, и вид у него такой, как будто он давно меня поджидает. На нем тот же заношенный свитер, как и в тот день, когда я впервые его увидела. Он давно не стригся, и из-за того, что его волосы такие идеально прямые, похож на длинношерстного кролика.
– Привет, – говорит он, когда я выхожу из машины. – Прости за прошлый раз.
– Почему ты меня бросил? – накидываюсь я на него.
Вообще-то я не планировала ничего ему предъявлять и мне неприятно, что в моем голосе так явно звучит обида.
– Ты думаешь, я сделал это нарочно? – Он широко раскрывает глаза. – Сначала я и не заметил, что ты отстала, а потом потерял тебя из виду за вереницей машин. Вот и все.
Он приобнимает меня, но я стою, словно окаменев, и это делает его жест еще более неловким. Покачав головой, я отталкиваю его.
– Мистер Хэллоуэй теперь меня ненавидит. Благодаря тебе.
– Ой, Анна, да он просто был не в духе на прошлой неделе. Сейчас он, наверное, и не помнит об этом.
– Легко тебе говорить! – Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы достать из машины футляр со скрипкой. – Может, ты хоть что-то поймешь, когда так и останешься первой скрипкой, а меня выгонят из оркестра поганой метлой.
