– А-а-а-а-анна, – нараспев обращается ко мне Мишель, пока они тащатся за мной по дороге в репетиторий. – Кто этот красавчик, на которого ты так кричала на парковке?
– Никто, – шиплю я.
– Я же говорила тебе, она маленькая скрытная шлюшка, – громко шепчет Мишель своей подруге, и они обе заливисто смеются.
Первую половину репетиции я выдерживаю только потому, что заставила себя не смотреть в сторону Лиама и других солистов. Это нелегкая задача, поскольку они стоят рядом с мистером Хэллоуэем. Я боюсь, что если задержу взгляд на самоуверенной ухмылке, силуэте угловатых плеч под свитером, сильных руках, которыми Лиам держит ноты, то мое лицо предательски покраснеет, а сердце начнет биться так громко, что все вокруг это услышат, и тогда будет сложнее притворяться перед самой собой, что я не влюблена, и сложнее признаться себе, насколько же это глупо. Несмотря ни на что, он все еще мне нравится. То, что он поет так красиво, не делает ситуацию проще, да еще и мистер Хэллоуэй, когда Лиам заканчивает партию, говорит: «Великолепно, просто великолепно», – и дает знак оркестру наградить его аплодисментами. Мне показалось или я действительно краем глаза видела, как Сергей и Лиам пожимают друг другу руки? Фу. Меня сейчас стошнит.
На время перерыва прячусь в туалете, чтобы исключить любую возможность общения с Лиамом, пока он не уйдет. По крайней мере, это я могу контролировать. Сижу на унитазе, согнувшись пополам, положив голову на колени, и жду, пока пройдут минуты, стараясь вообще ни о чем не думать.
Взяв себя в руки, возвращаюсь на свое место, убеждая себя, что смогу игнорировать любые помехи и с легкостью продержусь до конца репетиции. Всего-то и нужно, что не допускать слишком громких или очевидных ошибок. Однако мои фортификационные укрепления рушатся, когда мистер Хэллоуэй делает объявление.
– Итак, ребята, до конца репетиции я отдаю бразды правления в руки руководителей секций. Давайте поработаем над сложными местами в группах, хорошо?
При этом мистер Хэллоуэй смотрит на Сергея, и тот кивает в ответ, как будто ему уже давно не терпится начать.
Даже в лучшие времена мне не особенно нравилась работа в группах. Как-то унизительно, когда сверстники внимательно изучают тебя и придираются к мелочам. И это не имеет ничего общего с той атмосферой «а ну-ка вместе, а ну-ка дружно» и «помоги товарищу, и он поможет тебе», которую, по-видимому, представляют себе взрослые. Мы перетаскиваем вещи в комнату поменьше и расставляем пюпитры по кругу, вроде как чтобы нам было удобнее общаться. Но у меня такое чувство, что нас вот-вот начнут по очереди выпихивать в центр, как в собачьих боях. По двое, лицом к лицу, чтобы мы вцепились зубами друг другу в глотки. Сергей поправляет натяжение своего смычка, улыбаясь всем присутствующим.
– У кого и с каким фрагментом самые большие трудности? – спрашивает он.
Большинство собравшихся избегают смотреть ему в глаза, перебирают ноты или разглядывают свою обувь. Никто не хочет первым во всеуслышание заявлять о собственных недостатках.
– Как насчет тебя, Олли? – обращается наконец Сергей к своему напарнику по пульту.
Это правильный выбор: скучный, невозмутимый Олли – вторая скрипка, и у него меньше всего шансов потерять лицо из-за плохо сыгранной партии.
– Для меня это, думаю, высокие ноты у Бартока, – отвечает Олли спокойно.
Довольно очевидный выбор, поскольку эту часть реально невозможно сыграть. Так уж случилось, что именно над этим отрывком мы работали с мистером Фостером как раз перед тем, как он опустился до максимальной криповости, и я чувствую, как на меня накатывает волна тошноты. Смотрю на часы над дверью. Мы находимся в этой комнате буквально две минуты. Это значит, что осталось еще около пятидесяти четырех.
– Отличный выбор! – радуется Сергей. – Давайте попробуем сыграть эту часть всей группой. Начиная с верхней части последней страницы.
Мы со скрежетом играем эту часть все вместе, один, два, три раза, но она все еще звучит ничуть не лучше, чем ор мартовских котов.
– Звучит немного фальшиво, ребята, – констатирует Сергей, потирая лоб.
На секунду мне становится почти жаль его; я бы и сама хотела это исправить. Затем он предлагает:
– Давайте сыграем по парам. Постарайтесь по-настоящему прислушаться к своему партнеру, объедините ваши звучания.
Сергей играет вместе с Олли, и это звучит сносно, даже интересно, и всем очевидно, почему они делят друг с другом первый пульт. Однако после них качество исполнения у других пар резко падает, и вскоре приходит время играть нам с Мишель. Я не выпячиваю себя, играю тихо, позволяя Мишель проявить себя во всей красе, ее ошибки лежат у всех на виду, как на блюдечке с голубой каемочкой.
– Мгм, – хмыкает Сергей, когда мы заканчиваем.
Я жду, что он поговорит с Мишель обо всех нотах, которые получились у нее невыносимо фальшивыми, но вместо этого он спрашивает:
– Анна, где же ты? Ты как будто исчезла.
