Мы смотрим друг другу в глаза, и я пытаюсь без слов донести до него, чтобы он отступил, перешел к следующему пульту, а если он этого не сделает, я никогда больше не буду прижиматься к нему в кинотеатре. И тогда он говорит:
– Давай сыграем это вместе, ты и я, – и прижимает скрипку к подбородку: – Готова?
Не просто готова. Я готовилась к этому целую неделю, а может быть, всю жизнь. Музыка подчинится мне, даже если остальной мир этого не сделает. На этот раз я играю яростно, громко, даже, пожалуй, слишком громко, но это не имеет значения, потому что Сергей может тягаться со мной в громкости. Мои пальцы ударяют по грифу, находя нужные места, как будто их притягивает туда магнитом, смычок извлекает из инструмента нужные ноты. Я не столько соединяю наши звучания, сколько оттесняю Сергея, огрызаюсь на него через звук. Рука горит, одна из мышц предплечья словно натянута до предела, но сейчас я настроена решительно и вгрызаюсь в музыку зубами. Мы играем вместе максимум пару минут, но наш звук в миллион раз более захватывающий, чем то, что он когда-либо смог бы сыграть с Олли. Я понимаю это еще до того, как мы заканчиваем и несколько человек начинают перешептываться и одобрительно постукивать смычками по своим пюпитрам. Мишель хмуро смотрит на меня. Сергей отбрасывает волосы с глаз.
– Кажется, мне нужна сигаретка, – говорит он, ухмыляясь, и все смеются, кроме нас с Мишель. – Это было необыкновенно, Анна.
Затем он поворачивается к следующей паре скрипачей. Кажется, Сергей доволен собой, но вот мне не удалось изгнать из себя ни одного злого демона, я только призвала новых. Представляю, как отрываю себе левую руку по локоть, используя только силу правой, и вижу, как кровь забрызгивает белые стены комнаты, как со сверхчеловеческой силой тычу ею в грудь Сергея и всем потом еще несколько недель снятся об этом кошмары.
Оставшуюся часть репетиции я горю, как пламень, и мне все еще жарко, когда я убираю инструмент и надеваю пальто. Сергей идет за мной по пятам к парковке, где наши машины стоят рядом. Не буду с ним разговаривать, хотя он без конца болтает о всяких глупых, второстепенных вещах: о баскетболе в колледже, о каком-то фильме с Джорджем Клуни в главной роли. Когда я собираюсь сесть в свою машину, Сергей хватает меня за рукав.
– Ты самый сложный человек из всех, кого я знаю, – говорит он, но это звучит не как обвинение, а просто как констатация факта.
Затем он легко целует меня в губы и садится в свою машину. Если бы он прижался ко мне губами мгновением раньше, я, возможно, укусила бы его, как дикое животное. Но сейчас, после этих слов, чувствую только изнеможение и подавленность.
В БЛИЖАЙШИЕ НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ нужно так много всего сделать, чтобы подготовиться к выступлению, что дни проносятся, словно бурный поток. А школьные будни похожи на пороги, между ними приходится лавировать, преодолевать их, не задерживаясь, чтобы остальное время посвящать репетициям с Анной, которая стала смыслом моего существования.
Каждый раз глядя на нее, я снова думаю о том, что взаимная любовь двух музыкантов – это, пожалуй, одна из самых прекрасных вещей на свете. Каждое мгновение, проведенное вместе, как песня, которая становится все громче и сложнее всякий раз, когда клетки наших тел соприкасаются.
– Ты снова к ней поедешь? – в один из дней ворчит Крис, когда мы после школы выходим на парковку для старшеклассников. – Четверг всегда был днем репетиций группы. Братву на телок не меняют, чувак.
Комментарии такого рода раньше привели бы меня в ярость. Я бы придумал какой-нибудь резкий ответ, из-за которого все в группе опять на несколько дней перестали бы друг с другом разговаривать. Но сейчас меня это не волнует.
– Ага, может, соберемся, после того как наше представление состоится, – говорю я. – Дай знать, как прошла репетиция.
Я закрываю дверцу машины, словно ставя точку в конце предложения, и, не обращая внимания на хмурое выражение лица Криса, уезжаю. Даже когда он кричит вслед машине: «Ты погубишь группу!» – я полон решимости оставить все как есть.
Анна оцифровала аудиокассету, и мы поимпровизировали с треками, используя фрагменты радиопередачи Элизы. Глупые детские пародии на песни стали отправной точкой для наших собственных оригинальных мелодий. Творческая энергия и так била из нас ключом, но теперь, когда мы стали парой, кажется, что наш общий двигатель работает на реактивном топливе. Когда просыпаюсь утром, первое, о чем думаю, – это Анна. Пока прихожу в себя после сна, ее звонкий голосок напевает у меня в голове новую мелодию; а ночью слова песни, которую я сочинил днем, становятся моей колыбельной. Мне даже удалось раздобыть небольшую аудиозапись голоса Джулиана. Я извлек ее с домашней видеокассеты, на которой малыш Джулиан лепечет свои первые слова. Однако чтобы получить к ней доступ, пришлось рассказать маме о спектакле гораздо больше, чем хотелось бы.
– Я не стану подробно рассказывать о его смерти, или о нашей семье, или о нашем горе, или о чем-то таком, – заверяю я ее.
