– Наше маленькое представление выходит в большой мир, – говорит Анна. – Скоро все изменится.
Хотел бы я сказать что-нибудь осмысленное в ответ, но мне трудно не обращать внимания на мрачные раскаты грома надвигающейся бури, которые раздаются в моей груди.
Автомобиль Анны стоит возле кофейни Higher Grounds. Она явно ждала меня и подходит к моей машине еще до того, как я успеваю припарковаться. Вижу, как сильно она волнуется, поэтому, как только выхожу из машины, беру ее за руку и говорю:
– Полетели.
Улыбка, которой она меня одаривает, такая милая, такая идеальная, что мне хочется всегда быть именно этой версией себя.
Журналистка, которая будет брать у нас интервью, уже сидит за столиком и пьет самый большой капучино, который я когда-либо видел. У нее растрепанные пепельные кудри и темно-красная помада на губах. Завидев нас, она восклицает, сопровождая приветствие смехом заядлой курильщицы:
– А вот и они, те самые молодые люди, о которых судачит весь город!
Кассандра Сент-Клэр – своего рода местная знаменитость, единственный обозреватель культурных событий и критик на весь город.
– Закажите себе что-нибудь, – предлагает она. – Но учтите, в «Ньюс джорнал» интервью появится только при условии, если это будет маленький черный кофе.
Она снова хохочет своим грубоватым смехом, к которому Анна из вежливости присоединяется. После того как мы усаживаемся, Кассандра задает первый вопрос: о чем будет наш спектакль? Нам уже приходилось обсуждать это раньше, когда мы вместе с Рэем составляли афиши, так что Анна «принимает удар» на себя, коротко рассказывая о том, что представление посвящено Элизе и Джулиану, воспоминаниям и поворотам судьбы, которые случаются в жизни. Кассандра делает глоток кофе, а я смотрю на отпечатки в форме красных полумесяцев, которые ее помада оставляет на чашке.
– А какой самой большой страх у вас связан с этим представлением?
– Самый большой страх? – переспрашивает Анна.
– Конечно. Я имею в виду, вы не задумывались о том, как тяжело может оказаться исполнять такой личный материал?
Заметив, что Анна немного смешалась, подыскивая ответ, я решаю вступить в разговор:
– Ну, думаю, что такого рода вещи, знаете, всегда носят личный характер. – Боже, я выгляжу полным придурком. – В смысле это как, э-э… незажившая рана. Но мне кажется, что когда удается найти способ высказаться о том, о чем обычно трудно говорить, – это помогает испытать катарсис.
– Ты имеешь в виду на репетиции, – уточняет Кассандра. – А может быть, перед публикой все будет по-другому?
– Мы с Анной оба артисты, – говорю я твердо. – Несмотря на то что этот материал может быть эмоционально насыщенным, мы написали его для исполнения, потому что такова наша природа.
Да, это прозвучало немного лучше. Анна с благодарностью смотрит на меня поверх своей чашки, в то время как Кассандра что-то записывает в блокноте.
– Ты сказал, что вы оба артисты, – говорит она, откладывая ручку. – Расскажите немного о ваших предыдущих творческих начинаниях и о том, как они соотносятся с нынешним. Анна, ты играла на скрипке классическую музыку, верно?
– Верно, – кивает Анна. – Мне нравилось играть в школьном оркестре, нравилось это чувство общности, но со временем стало казаться, что я достигла пределов своих возможностей на этом поприще. Это больше не доставляло радости, и постоянные занятия начали сказываться на моем физическом самочувствии, на сухожилиях запястья. Сейчас, когда я играю, это более естественный и творческий процесс, и дело, думаю, в том, что в этом материале так много моей индивидуальности.
Мне хотелось бы кое-что добавить, но Анна продолжает:
– И знаете, что забавно, вряд ли кто-нибудь мог бы сказать, что мы с Лиамом похожи друг на друга, но мне кажется, наш дуэт образовался, потому что в творческом плане мы оказались в одинаковых ситуациях. Он играл в группе, в которой для него не было никакого развития. Когда я побывала на их концерте, было так тяжело воспринимать Лиама на сцене. – Она поворачивается ко мне. – Правда же?
Я словно получаю удар под дых. В голове проносится вихрь мыслей: о том, как она приходила на наш концерт; о связи, которую я чувствовал между нами; о хомячках, боровшихся у меня в животе, и о том, как я не решался посмотреть ей в глаза, словно это было равнозначно тому, чтобы смотреть прямиком на свет солнца.
– Э-э… ну песни для группы тоже писал я, – бормочу я. – Но да, у группы сейчас небольшой перерыв.
– Как называется твоя группа, Лиам? – весело спрашивает Кассандра, как будто взбодрившись после того, как заметила между нами недопонимание.
Самое ужасное, что у группы сменилось столько названий, а я так растерялся из-за предательских слов Анны в адрес моей музыки, что правильный ответ мгновенно испарился из головы.
– Группа называлась The Straitjackets, – опережает меня Анна.
– Группа называется The Straitjackets, – повторяю за ней я.
Кассандра задает нам еще несколько вопросов, но мне трудно на них сосредоточиться, и вскоре она допивает свой кофе и резко встает:
