– Ну, ни пуха ни пера вам, ребята! – желает она. – Жду не дождусь, когда смогу посмотреть спектакль.
По пути к парковке кровь в висках стучит так сильно, что я чувствую себя огромным, горячо пульсирующим сердцем.
– Почему ты так отозвалась о моей группе? – наконец удается мне выдавить из себя, и я хватаю Анну за руку. Это движение разворачивает ее лицом ко мне, она вся – воплощенное замешательство. – Я же помню, как ты приходила на тот концерт. Помню, ты уверяла меня, что тебе понравилось.
– Что? – У нее все еще недоумевающий вид. Значит, она сказала это не со зла, но не уверен, что мне от этого легче. – Лиам, мне действительно понравился ваш концерт. В интервью я не сказала ничего такого, что означало бы обратное. Я не…. Наверное, я просто… Хотела выразить, насколько то, что мы делаем сейчас, отличается от всего, что было раньше. Вот и все.
Ее тон такой спокойный, что во мне, прямо наоборот, еще больше вскипают эмоции:
– Ты не имеешь права говорить журналистам или кому-либо еще о том, что я чувствую! – кричу я.
Докатился: кричу на девушку на парковке. Женщина средних лет, входящая в кофейню, бросает на меня долгий неодобрительный взгляд. Я отпускаю руку Анны и делаю шаг назад, опускаю голову и складываю руки на груди. Женщина уже ушла, а я все еще стою, стиснув зубы и глядя в землю.
– Группа все еще существует. Она не распалась только потому, что мы с тобой начали работать вместе.
– Лиам… – начинает Анна и молчит, видимо, ожидая, когда я взгляну на нее, но я не хочу делать ей такое одолжение. – Лиам, прости, что я так сказала. Это было глупо.
– Я бы никогда не сказал чего-нибудь обидного про твою классическую музыку. Никогда.
– Ну, – парирует Анна, – вообще-то ты никогда и не слышал, как я играю классическую музыку. Ты никогда не просил что-нибудь исполнить.
Мы оба на мгновение замолкаем. Она, конечно, права, но ярость у меня внутри все еще не утихла.
– Послушай, – говорит она, – если уж на то пошло, вся та работа ума и сердца, которую ты вложил в этот спектакль, сделают твою музыку для группы еще сильнее. Это правда. И я не пытаюсь тебя ограничивать. Просто хочу, чтобы мир знал: то, что мы создали вместе, – это нечто действительно особенное.
Ее слова как ведро воды, вылитое на бушующее внутри меня пламя, но после него остается дымящийся пепел грусти. Хочу спрятаться где-нибудь на день или два, а не рассказывать историю своей жизни перед толпой слушателей. Разворачиваюсь и ухожу, не обращая внимания на то, как она со все нарастающим отчаянием окликает меня. У дурацкого внедорожника моего отца такой хорошо отлаженный и тихий двигатель, что я все еще слышу, как она зовет меня, даже когда поворачиваю ключ зажигания и трогаюсь с места.
Долгое время я еду куда глаза глядят. Не хочу ехать домой или в какое-нибудь место, где обычно сочиняю, чтобы Анна не разыскала меня там и не заставила выговориться. Я не голоден, и мысль о том, чтобы посидеть в каком-нибудь кафе, заставляет меня нервничать. Я даже подумываю о том, чтобы поехать на кладбище, где похоронен Джулиан, чтобы побыть у его надгробия, как это делают герои слезливых мелодрам. Но правда в том, что мои родители отнюдь не завсегдатаи кладбищ, так что я даже не уверен, что смог бы найти могилу Джулиана, – неудача оказалась бы столь же удручающей, сколь постыдно мое желание отправиться ее искать. Вместо этого я все еду и еду, избегая крупных автомагистралей и петляя по извилистым проселочным дорогам, по которым никогда раньше не ездил.
Делать такой спектакль с кем-то, кто так плохо меня понимает, невозможно. Надо бросать это все. Позвоню Рэю и все отменю. Я еду много часов подряд, пока у меня почти не заканчивается бензин, но когда останавливаюсь, чтобы заправиться и спросить дорогу, то понимаю, что, должно быть, ездил кругами, потому что все еще нахожусь в каких-нибудь сорока минутах езды от Мерсера.
На обратном пути проезжаю мимо дома Гэвина. Повинуясь внезапному порыву, останавливаюсь, ни на что особенно не надеясь. Может, его вообще нет дома. Но нет, он там, и мы несколько минут сидим на крыльце, разговаривая о музыке и группе.
– Как вы, ребята? Порепали без меня? – спрашиваю я, стараясь говорить без паники в голосе.
В последнюю минуту Эрик сообщил мне, что они перенесли репетицию на вечер пятницы, но я, конечно, в это время был с Анной.
– Не-а, не особо, – говорит Гэвин. – Эрик так и не появился, так что были только мы с Крисом, который вздумал рассказывать мне о том, как нужно играть на барабанах. – Он закатывает глаза в такой мягкой, типично гэвиновской манере, что это больше похоже на поднятие бровей. – Скажем так, тебя не хватало.
– Прости, – вздыхаю я. – Может, устроим что-нибудь на этой неделе?
– Ну да, можно. Но немного странно слышать это от тебя, учитывая, что ваше представление уже на носу. Вы, ребята, поссорились или что-то в этом роде?
Боже, что за город. Нельзя и на толчок сходить, чтобы об этом не поползли слухи.
– Где ты об этом услышал? – спрашиваю я.
– Просто предположение, – пожимает плечами Гэвин. – Так это правда?
