– Не будет никакого представления, – говорю я ему. – Не знаю, почему я вечно ввязываюсь в то, от чего мне только хуже.
– Да ладно тебе, чувак! Все только и судачат, что о вашем выступлении в кофейне. Реально все. Говорят, что это было все равно что наблюдать за рождением новой звезды или типа того. Когда я услышал, что ты подъехал к дому, то подумал, ты пришел сказать, что уходишь из группы.
Ничего не могу с собой поделать, на мгновение с головой погружаясь в волну удовольствия от мысли, что люди обратили на нас внимание, но затем меня снова обволакивает мутная взвесь чувств, пережитых днем.
– Не знаю. Я скучаю по группе. И чувствую, что нечестен сам с собой, занимаясь этим проектом с Анной.
– О, теперь понял, – говорит Гэвин, посмеиваясь, и на этот раз закатывая глаза по-настоящему. – Ты приехал сюда, чтобы я посоветовал тебе не быть таким придурком.
– Нет, ты не понимаешь… – начинаю я, но Гэвин только отмахивается.
– Ну, на всякий случай, если ты все же приехал именно за этим, то вот: я люблю тебя, Лиам, но ты действительно придурок. – Гэвин встает и протягивает руку, чтобы мы стукнулись кулаками, а затем дает понять, что не намерен продолжать разговор. – И если упустишь эту возможность ради того, чтобы в сотый раз за год послушать рассуждения Криса о том, почему Джимми Пейдж[37] позер, тогда – серьезно, Лиам, – я, наверное, никогда тебя не прощу.
Гэвин потягивается, затем стреляет в меня из воображаемого пистолета со звуками «пиу-пиу» и, не сказав больше ни слова, уходит в дом. Вот черт. Наверное, это и есть настоящая любовь по версии Гэвина. Еду домой, размышляя о том, что в его словах есть доля правды. Но правда есть и в том, что чувствую я. Я люблю Анну и ненавижу ее. Да, в человеке могут одновременно уживаться два таких очевидно противоположных чувства. И не понимаю, почему никто вокруг, кажется, так не раздираем этими противоречиями, как я.
Когда мама следующим утром многозначительно говорит мне, что прошлым вечером Анна оставила для меня огромное количество сообщений, я не могу заставить себя позвонить ей, но и не звоню в театр, чтобы сообщить, что все отменяется. Я вообще боюсь брать в руки телефон, не зная, какой номер начну набирать.
Весь день я чувствую себя подвешенным между двумя крайностями, не в силах понять, какая из них правильная, а потом возвращаюсь домой и нахожу на крыльце пакет. Внутри обнаруживается черная футболка, на которой вручную, с помощью шелкографии, яркой желто-зеленой краской и шрифтом в стиле хеви-метал напечатано The Straitjackets. Еще там лежит записка: «Я буду главной поклонницей твоей группы. Прости меня».
Я понимаю, какая выдержка потребовалась Анне, чтобы не упомянуть о спектакле в этой записке, – ведь это то, что волнует ее сейчас больше всего на свете. На мгновение чувство, которое всегда дремало во мне, превращается в ясную мысль: я бы хотел, чтобы тем, кто остался жить, был Джулиан; он бы знал, как ориентироваться в этом сложном мире, смог бы исправить все, что я сломал.
По дороге к дому Анны я с волнением думаю о том, что скажу, когда ее увижу. Но когда она открывает дверь, мы целуем друг друга, прежде чем успеваем заговорить. Я понимаю, что этот поцелуй помогает избежать слов, но на этот раз молчание приносит мне облегчение.
Обычно мы репетируем в захламленной гостиной, где все слегка пропахло запахом старой собаки, сдвигая в сторону стопки библиотечных книг и газет. Но сегодня Анна ведет меня по коридору в свою комнату.
– Я думала, ты исчез навсегда, – шепчет она, помогая мне высвободить руки из-под рубашки, а затем стягивает через голову свой свитер.
– Я думал, ты забыла, кто я, – говорю я.
Я медлю несколько мгновений, чтобы насладиться зрелищем, пытаюсь запечатлеть ее красоту в мозгу, чтобы вызвать в памяти в следующий раз, когда мне снесет крышу: эти губы, изящный изгиб ее ключиц, полноту грудей под голубым лифчиком. И потом мы снова прижимаемся друг к другу, мои губы на ее шее, на ее плече, ее руки обхватывают меня и притягивают к желто-голубому одеялу на ее кровати.
– Никогда, – вздыхает она, лежа на боку. Ее лицо так близко, что я могу разглядеть каждую ресничку по отдельности. – Я знаю тебя лучше всех.
Она ложится на меня, и вес ее тела стирает все мысли последних двух дней. Как было бы хорошо, как легко, если бы мы могли запоминать то, что творится в душе другого, так же просто, как запоминаем слова песен. Я прижимаюсь к ней, и все слова улетучиваются из нас.
