В дни, предшествующие зимнему концерту оркестра, я не разговариваю с Элизой. Время, которое я могла бы потратить на общение с ней, посвящено репетициям. Я как будто веду с музыкой войну, и моя левая рука болит так, словно получила боевое ранение, но я не останавливаюсь – и побеждаю. Я представляю, как отрубаю себе предплечье самурайским мечом, как просовываю руку в отверстие гильотины, как размахиваю белым флагом до тех пор, пока ее не разносит на куски минометным огнем. Я всегда предполагала, что стисну зубы и как-нибудь преодолею эту боль, но, возможно, это мне не по силам. Возможно, эта агония будет со мной всегда. Возможно, Элиза никогда меня не простит.
За неделю до концерта у меня назначено еще одно свидание с Сергеем, на этот раз в пятницу, когда не нужно потом спешить на репетицию. Он ведет меня в ресторан, довольно хороший. Я заказываю пасту, но на вкус еда как опилки. На этом свидании я избегаю разговоров о скрипке или оркестре, решив подчеркнуть, что для меня существует и что-то другое. Я определенно не буду упоминать Элизу, или Зови-меня-Гэри, или Лиама; мне неинтересно слушать его советы насчет того, что я должна чувствовать или как мне нужно расставлять приоритеты. Разговор получается натянутым и неестественным, и Сергей, похоже, сбит с толку. После ужина я молча выхожу из ресторана, без приглашения забираюсь на заднее сиденье его машины, и мы занимаемся любовью прямо там, на парковке.
Беспокойство на лице Сергея исчезает, как я и предполагала. Когда он просовывает руку мне под рубашку и расстегивает лифчик, все, что я чувствую, – это огонь, пожирающий мою левую руку. Остальная часть меня омертвела, одеревенела, как будто я всего лишь выполняю то, что было предопределено с самого начала. Все эти годы я думала, что пытаюсь найти какой-то смысл в своем чудесном спасении после того, как выпала из окна, но правда в том, что я никогда не переставала падать.
В ДЕНЬ ПРЕМЬЕРЫ я с трудом доживаю до конца уроков, пропуская мимо ушей лекции, и, конечно, с треском проваливаю контрольную по тригонометрии. Но все это неважно. Что действительно имеет значение, так это то, что по крайней мере дюжина людей останавливают меня и говорят, что купили билеты на сегодняшнее представление.
Мы с Анной встретились вчера и несколько раз прогнали все от начала до конца. Получилось почти безукоризненно. И все же я настоял на том, чтобы сегодня мы не репетировали, а отыграли спектакль на премьере с чувством новизны. Такой подход у меня выработался еще при подготовке к рок-концертам, когда нужно придать музыке жизненно важный заряд энергии. Готов поспорить, это предложение заставило Анну забеспокоиться о том, не совершим ли мы какую-нибудь ошибку, которую можно было бы предотвратить на репетиции, или даже, может быть, о том, что я слечу с катушек и вообще не явлюсь в театр.
– Доверься мне, – сказал я ей, но по выражению ее лица понял, что она не может, хотя наверняка и пытается. На сегодняшний день и этого достаточно.
Еду в офис отца – место, от которого обычно держусь подальше. Но на сей раз даже расстарался и купил два лимонада в его любимом кафе. Сейчас или никогда. Но Ребекка, его секретарша, сообщает, что у него встреча, которая продлится до вечера, а потом желает ни пуха ни пера. Я оставляю один лимонад Ребекке, а другой потягиваю в припаркованной машине, чувствуя, что Анна нервничает и ждет меня где-то там, – так работает невидимая связь, которая соединяет нас друг с другом через пространство.
Меня удивило, когда пару недель назад Анна первой заговорила о том, что перед представлением нам лучше пообщаться в фойе со зрителями, а не ждать своего выхода за кулисами. Щекотливые ситуации такого рода она как раз терпеть не может. Но, по ее словам, спектакль должен быть похож на разговор с друзьями, и мы должны выглядеть как можно более естественно, а не как артисты, держащиеся на расстоянии. Теперь я вижу, что она была совершенно права: людям нравится то, что мы слоняемся по фойе, пьем воду из бутылок, купленных в буфете, и болтаем со всеми подряд, как обычные зрители. Анна разговаривает с парой виолончелистов из своего школьного оркестра, а я обсуждаю с Гэвином и Эриком ужасную идею последнего выпустить песню, которая идет в комплекте с инструкциями, что нужно отлететь перед тем, как можно будет ее послушать. И как раз в этот момент входит Мюриэль. Мюриэль собственной персоной. В длинном зеленом пальто она выглядит очень подтянуто. Иначе говоря, она выглядит просто великолепно. Я собираю нервы в кулак и подхожу поздороваться.
– Лиам, – говорит она. – Даже не могу поверить. Все это так волнующе.
Она сжимает мою руку, и это прикосновение, будто записанное в моей мышечной памяти, заставляет сердце биться сильнее.
– Классно, что ты пришла, – говорю я. – Хотя это было не обязательно.
– Конечно же, обязательно, – возражает она, и вот он, этот нервный, мелодичный смех. – Я хотела прийти.
