Затем из динамиков доносится короткий отрывок записи голоса Джулиана – его детского голоска, похожего на перезвон колокольчиков. Он повторяет какую-то строчку из стишков Доктора Сьюза[40]: «Бублик, булка, бык, бананы!» – и звонко смеется.
Я чувствую приступ головокружения, мне хочется зажмуриться. Вместо этого прибегаю к трюку, которому меня когда-то научил преподаватель по актерской игре: всматриваюсь в темноту зала так, словно устанавливаю с кем-то зрительный контакт, при этом не рискуя действительно увидеть чье-то лицо. Особенно моего отца.
– Я не помню звучания голоса моего старшего брата в столь юном возрасте. Потому что тогда я еще не родился. До тех пор пока Джулиан не подрос, никто и не подозревал о том, что я когда-нибудь появлюсь на свет, даже мои родители. Однако насколько мне известно, Джулиана любили все. Он был одним из тех эксцентричных маленьких детей, которые мгновенно увлекаются самыми разными вещами и охотно делятся фактами, множеством разных фактов, с совершенно незнакомыми людьми: о динозаврах, лего, животных, самолетах. Сегодня я бы знал гораздо больше об аэродинамике, если бы в те времена Джулиан рассказал мне о ней. Позже, когда он заболел, серьезно заболел, он и об этом тоже разузнал все-все: лимфоциты, бластные клетки, рецидив. Трудно утаить от любознательного ребенка такие вещи.
Не могу судить, хорошо произношу текст или ужасно, знаю только, что эти слова сейчас звучат в ушах зрителей. Чертова Кассандра Сент-Клэр – она была права. Трудно говорить все это перед большим количеством зрителей. Продолжай, просто дойди до конца.
– Все очень сильно любили Джулиана. И до последнего пытались найти донора для пересадки костного мозга. А когда найти не удалось, попытались такого донора создать. Так я и появился на свет.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Анну, и она смотрит на меня с каким-то чистым чувством, хотя не уверен, любовь это, уважение или жалость. Однако я знаю, что зрительный контакт между нами – это то, что поможет мне удержаться на плаву. До конца спектакля мы, насколько это возможно, смотрим друг на друга, даже когда Анна играет, даже когда я пою. Невидимая нить между нами стала такой короткой, что мы оба почти можем ее осязать.
Мы последовательно исполняем все части, которые сочинили: о наших воспоминаниях и о том, что для нас значит музыка, – и наконец доходим до кульминации, когда простыми, короткими предложениями рассказываем аудитории про то, что случилось с Элизой и Джулианом. А потом снова звучит музыка, медленно и тихо, – короткий фрагмент из «К Элизе» Бетховена, который превращается в нашу собственную песню. Под конец мы рассказываем о том, как вместе придумывали спектакль, и о том, каково это – быть теми, кто остался здесь, чтобы продолжать жить дальше.
В финале звучит последний отрывок из радиошоу, которое мы в детстве записали с Элизой. Маленькая Анна говорит: «Как вам такое?» – и играет на дешевом синтезаторе. Ее девятилетние пальчики отбивают на клавишах мелодию, косящую под классический рок-н-ролл. «Просто отпад!» – кричит Элиза, и тут же раздается мой голос, напевающий пародию на песню Дела Шеннона «Run away»[41]: «Как мне больно, нету сил, / Поезд ногу отдавил», – и смех девочек постепенно затихает вдали.
– Знаете, есть еще призраки, о которых вовсе не думаешь, – это твои собственные призраки, – говорю я. – Призрак того, кем ты был, и все призраки того человека, которым ты мог бы стать, если бы в твоей жизни изменилась хоть одна деталь. Или если бы вообще все было по-другому. Иногда бывает трудно понять, какая из версий тебя настоящая. Вот почему так важно найти людей, которые помогут тебе в этом.
Анна играет заглавную мелодию, заканчивающуюся на ноте, которая, серебрясь, переходит в тишину. Мы сделали это, мы добрались до финишной черты. Представление не очень длинное, немногим больше часа, но этого вполне достаточно. Кажется, что прошел не час, а целая жизнь. Анна протягивает руку, и мы вместе встаем, чтобы поклониться.
В зале зажигается свет, и я вижу, как мой отец вытирает глаза. Он первым встает с места, но не для того, чтобы уйти, а чтобы поаплодировать нам. Все встают, хлопают и улыбаются. Море благодарности, куда бы я ни посмотрел. Я поворачиваюсь, чтобы снова взглянуть на Анну, прекрасную в свете софитов. Я выбрал ее, предпочел ее всему остальному, и вот результат. Вот каково это – быть на вершине мира.
Концерт состоится в большом красивом театре, том самом, куда раньше каждое Рождество в качестве особой награды мама водила меня смотреть «Щелкунчика».
– Да ты в центре внимания! – восторженно объявляет отец, когда родители привозят меня в театр на генеральную репетицию, и это правда – на большой афише указаны участники сегодняшнего концерта.
