Однако я чувствую только страх, когда открываю дверь и вхожу внутрь. У меня есть парень, который мне почти безразличен, лучшая подруга, которая, конечно же, не придет на самый важный концерт в моей жизни, и всепоглощающее стремление, постоянно вызывающее у меня физические страдания. Да еще и тут, на кого ни посмотри, все одеты в черные костюмы и черные платья. Так и выглядит традиционная форма концертной одежды, но сейчас это больше похоже на похороны. По указателям мы идем в гримерки, которые находятся в подвале, где можно оставить верхнюю одежду и футляры для инструментов. Если бы полгода назад кто-нибудь сказал, что мне будет дозволено войти в святая святых этого театра в качестве артиста, я бы предположила, что испытаю в этот момент абсолютное ликование, радость триумфатора. Вместо этого я чувствую оцепенение, как будто кто-то заглушил звук на струнах, вибрирующих внутри меня.
В гримерке разогревается Сергей, и у меня есть несколько минут, чтобы тайно понаблюдать за ним. На нем костюм, который выглядит так, словно его стащили со съемочной площадки фильма о битлах: брюки в обтяжку, галстук тоньше, чем у кого-либо в комнате. Он подстригся, и теперь его короткие волосы безудержно топорщатся во все стороны. Не могу решить, его стиль очаровательно экстравагантен или просто странен. От мыслей о том, что те же самые руки, которые сейчас играют гаммы, на прошлой неделе ласкали меня на заднем сиденье автомобиля, чувствую себя еще более раздавленной и бессильной. Сваливаю в кучу все свои вещи, кроме скрипки и смычка, и спешу к лестнице, ведущей за кулисы, пока он меня не заметил.
В театре темно и зябко, и из-за нервного возбуждения и прохлады меня начинает бить дрожь. Нужно было попросить у мамы один из ее черных свитеров. Выхожу на пустую сцену, на которой уже все готово к представлению, и сажусь на свой стул. На пару минут мне кажется, что я снова могу дышать. Это все равно что вынырнуть из глубокой холодной воды, и на долю секунды мои мысли возвращаются к тому далекому моменту, когда я впервые увидела Элизу: она вынырнула из бассейна, чтобы вдохнуть воздуха, – глянцевая и восхитительная, почти светящаяся. Ничего не могу с собой поделать – мне безумно хочется, чтобы сегодня она была здесь.
На пюпитрах разложены ноты сегодняшнего концерта, и я пролистываю свой экземпляр. Когда я вижу программу целиком, сочетание кажется мне чрезвычайно мрачным: обреченный Самсон Сен-Санса[42], симфоническая поэма Штрауса о смерти, ария жаждущего мести паяца, которую исполняет Лиам. Не знаю, о чем хотел сказать в своем сочинении Барток, но все, что он написал, звучит так, будто маньяк с топором заявился на семейное барбекю. Внезапно мне кажется зловещим, что я играла эти пьесы неделями, не сознавая, какую безрадостную картину они рисовали. Сергей подкрадывается сзади (я слышу, как он приближается, но решаю не обращать на это внимания) и закрывает мне глаза ладонями.
– Греешься в лучах обожания публики? – шепчет он мне на ухо, а затем неуклюже прикусывает мочку.
Я стараюсь не морщиться. Он убирает руки с моих глаз и садится на стул Мишель.
– Странно, что ты не села на мое место, ведь ты так усердно работаешь, чтобы занять его. – Тон у него шутливый, но в этой шутке очевидна доля правды, и это раздражает.
– Как это понимать? – огрызаюсь я.
К этому времени на сцене уже много музыкантов, рассаживающихся для репетиции.
– Проваливай, мастер Игорь, – требует Мишель, подходя к нам и пиная Сергея ботинком. – Я хочу сесть.
Он не торопится вставать и некоторое время смотрит на нее с ухмылкой:
– Какая же ты стерва, Мишель, – говорит он, а затем встает и величественным жестом указывает на ее стул. – Кстати, ты сегодня прекрасно выглядишь, – адресует он мне и уходит за кулисы.
Вот еще одна причина для зависти: как просто он может отмахнуться от Мишель, не давая ее словам проникнуть к нему в душу. Почему всегда так получается, что я парюсь из-за чего-то больше всех остальных?
Одетый с иголочки мистер Хэллоуэй выходит на сцену, чтобы начать репетицию, и жестом приглашает Сергея начать настройку оркестра. Сначала мы отрабатываем несколько сложных мест, и оркестр звучит, как скачущая своенравная лошадка, хорошо натренированная, но не вполне владеющая собой. Холод сковывает движения руки. Я пытаюсь растягивать сухожилия между произведениями, но ощущение такое, что у меня в запястье толстые, затвердевшие на холоде резиновые ленты. Это не имеет значения. Справляться с трудностями – это то, что у меня получается лучше всего.
Когда Лиам в смокинге выходит на сцену, я буквально теряю дар речи. Он так хорош – словно галантный исполнитель главной роли в старом черно-белом фильме. Когда мы репетируем его соло в последний раз перед концертом, его голос звучит спокойно и уверенно. Полная противоположность тому, как чувствую себя я. Уходя со сцены мимо Мишель, он смотрит на меня. Я и не надеюсь, что он хотел встретиться со мной взглядом. Тогда что же это значит? Но я слишком подавлена, чтобы думать об этом дольше, чем несколько секунд.
