Через ее плечо я вижу, как входят мои родители. Лицо отца мрачнеет при виде Мюриэль, которая ему никогда не нравилась. Мама ведет его прямо к буфету, где, скорее всего, собирается купить вина, и я на мгновение ощущаю укол вины и беспокойства из-за того, что не был более настойчив и так и не рассказал отцу о спектакле.
– У тебя счастливый вид, – говорю я Мюриэль. Хотя это не совсем так, она и близко не выглядит такой вымотанной, какой была рядом со мной.
– Думаю, можно и так сказать, – снова смеется она. – Я начала бегать по пересеченной местности. Можешь в это поверить? Где я, а где спорт? Это предложила моя психотерапевтка. Она очень хорошая, правда.
– Здорово, – киваю я.
Мне всегда нравилась в ней эта эмоциональная открытость. Я на мгновение задумываюсь о том, могло ли у нас все получиться, если бы она была не так измучена, если бы я был чуть терпеливее. От этих мыслей меня спасает объявление с просьбой к зрителям занять свои места. Мюриэль снова сжимает мою руку и желает удачи, а затем уходит по направлению к залу.
Я выискиваю глазами Анну и иду к ней. Она в том же синем платье, в котором была, когда я впервые увидел ее в похоронном бюро; волосы зачесаны назад – просто, но красиво, и еще на ней больше косметики, чем обычно. На секунду меня охватывает паника от того, что я не узнаю ее, – то же чувство разобщенности, похожее на состояние падения, которое возникло у меня, когда я слушал, как она говорила о моей группе во время интервью. На секунду ощущаю себя частицей-призраком. Но вот она рядом со мной, и я чувствую знакомый запах, ощущаю ее руку на своем затылке, когда она наклоняется к моему уху, чтобы сказать:
– Еще несколько секунд это будет нашим секретом – пока что только мы знаем, как сильно всем понравится спектакль.
Бóльшую часть времени она говорит прекрасные вещи. Я знаю это. Я бы хотел, чтобы мы могли убежать отсюда и заняться любовью, не только потому, что хочу касаться изгиба ее бедер и впадинки на шее, это лишь часть моего желания. Но также и для того, чтобы напомнить себе, что мы живые и настоящие, что связь между нами реальна, а не существует только в моем воображении, когда я чувствую себя потерянным. Прижимаюсь щекой к ее щеке, представляя, как наши мозговые волны синхронизируются, амплитуды совпадают и вступают в резонанс, а затем мы беремся за руки и направляемся ко входу в зал вместе с последними зрителями.
Мы непринужденно подходим к сцене, я вскарабкиваюсь первым и потом помогаю подняться Анне. Сценография предельно проста: два стула, скрипичный футляр, педали для управления плейбэком, пара мониторов и система соединяющих все между собой проводов. Темно-серый фон, который в разных частях представления слегка подсвечивается разными цветами. Микрофоны.
Мы садимся, аудитория замолкает, и мы ждем первого звукового сигнала. Тихий щелчок, затем равномерное жужжание, которое становится все громче, – звук проматываемой пленки, и голос Элизы в роли радиоведущей:
– Ну что ж, привет, слушатели! Сегодня вечером вас ждет потрясающее шоу, наполненное музыкой, которую вы давно мечтали услышать. Так что оставайтесь у радиоприемников, надевайте свои лучшие танцевальные туфли и не вздумайте переключаться.
Ее голос постепенно затихает, и Анна начинает играть главную тему – музыкальную фразу, которая будет звучать на протяжении всего спектакля в различных вариациях. Мелодия такая красивая – ее ноты переливаются скрипичным вибрато, округлый звук, эхом разносящийся по залу, согревает мою кровь. Я наклоняюсь к микрофону, стоящему перед моим стулом, и спрашиваю:
– Что вы делаете, когда слышите голос призрака? Особенно когда этот голос – самый родной на свете звук?
Анна зацикливает мелодию с помощью луп-педалей и начинает рассказ:
– В первый раз я увидела Элизу на занятиях по плаванию в YMCA[39]. Нам было по пять лет. На ней был розовый раздельный купальник, и она всегда-всегда побеждала в соревновании, кто дольше всех сможет задержать дыхание под водой. Ну и кто бы не захотел стать ее другом?
Зрители негромко смеются. Мы начинаем плавно. Голос Анны звучит великолепно, в нем точно сочетаются хрупкость и мягкость. Я слушаю, как она заканчивает вступительный монолог об Элизе, а потом снова начинает играть, и она так хороша, что кажется, будто публика дышит в одном темпе с музыкой. И я пою:
И только перед началом своего монолога я на мгновение ощущаю приступ страха перед сценой, чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Все происходит словно во сне. Анна спрашивает в микрофон:
– Что вы делаете, когда слышите голос призрака? Особенно когда голос кажется не таким знакомым, каким должен быть?
