Катастрофа случается во время прогона финального отрывка – последней части «Симфонии Нового Света». Во время грохочущего финала, играя высокие ноты на струне ми, я вдруг чувствую, как в моей руке что-то рвется, будто расстегивается невидимая молния. Это ощущается, как взрыв атомной бомбы, за которым следует всепожирающий огонь. Я слабо вскрикиваю, но мой голос утопает в окружающей какофонии.
– А теперь аплодисменты, аплодисменты, аплодисменты, – доносится откуда-то издалека голос мистера Хэллоуэя, пока он тренирует оркестр синхронно кланяться, но я ничего не вижу, перед глазами стоит извергающийся вулкан боли.
– Что с тобой? – спрашивает Мишель откуда-то сверху, и только тогда я понимаю, что все стоят, а я нет.
Ноги дрожат. Я держу смычок и скрипку правой рукой, не зная, какое положение придать левой, чтобы замедлить поток раскаленной лавы. Эта боль страшнее, чем все нафантазированные мной кровавые происшествия, происходящие с этой рукой. Реальность куда ужаснее, она более настойчива, удушающа.
– Итак, ребята, – слышу я голос мистера Хэллоуэя. – Вы усердно работали в этом семестре, так что давайте сегодня вечером покажем им, на что мы способны. У вас все получится.
Он говорит еще что-то о том, что до начала концерта мы можем подкрепиться, внизу для нас приготовлены закуски и напитки, и о том, что нам нужно не слишком шуметь, когда двери театра откроются для публики.
До меня эта информация почти не доходит. От боли все тело покрылось испариной. Как только мы заканчиваем, я вскакиваю со своего стула, надеясь, что смогу посидеть в тихой кабинке туалета и как-то понять, что делать дальше. Однако когда прохожу через кулисы, кто-то крепко хватает меня за локоть, чуть не выбивая инструмент из руки, и резко разворачивает на сто восемьдесят градусов. Хорошо, что Лиам сжимает мою правую руку, а не ту, которая превратилась в сгусток агонии.
– Это все ты, не так ли? – спрашивает он, затаскивая меня в темный угол за одной из боковых портьер. – Эрик целыми днями ходит как в воду опущенный, отказываясь приходить на репетиции группы, потому что, по его словам, мир не имеет смысла без Элизы.
Поверх плеча Лиама я вижу, как остальные участники оркестра проходят мимо, направляясь вниз, чтобы поесть крендельков и выпить газировки. Здесь есть и несколько взрослых, в основном учителей или музыкантов, помогающих с организацией концерта, в том числе Зови-меня-Гэри, непринужденно рассказывающий жене мистера Хэллоуэя что-то такое, отчего та хихикает.
– Трудно было просто остаться в стороне, да? – злится Лиам. – Ты даже своей лучшей подруге не доверяешь настолько, что не можешь позволить ей совершать собственные ошибки.
– Это была не я, – мямлю я, еле ворочая языком. – Наверное, кто-то из учителей рассказал ее родителям. Я упомянула Эрика, но они бы все равно рано или поздно обо всем узнали.
– Любое действие имеет какой-то эффект, – рычит он. – Один из них заключается в том, что моя группа на данный момент едва ли является группой.
Моя собственная жизнь разваливается на части, а я стою тут и слушаю о чужих проблемах.
– У тебя что, нет дел поважнее, чем орать на меня? Спеть соло перед сотнями людей, найти надежного басиста и так далее?
Пока я выпаливаю это, Сергей проходит мимо с таким видом, будто ему на все наплевать. Я вдруг понимаю, что мне никогда не стать таким скрипачом, как он. Мне слишком не все равно. С этой мыслью в сочетании с болью невозможно справиться стоя, и я делаю шаг назад, нащупывая стену, на которую могла бы опереться. Но за мной только занавес, я теряю равновесие, одно колено подгибается, и я падаю.
– Ты чего это… – удивленно бормочет Лиам, протягивая руку, чтобы поддержать меня, а затем, когда видит, что я больше не могу стоять прямо, произносит что-то вроде: – Эй, эй, полегче…
Все кончено. На этот раз все действительно кончено. Я из тех, кто справляется, но здесь и сейчас не могу справиться с этим всем. Немыслимо сесть и отыграть сейчас концерт от начала до конца. Я выпускаю скрипку из рук, просто роняю ее на пол, и она падает с удивительно музыкальным грохотом.
– Ты в порядке? – спрашивает Лиам, но мысль о том, что со мной все в порядке, настолько смешна, что вместо ответа я начинаю смеяться – пронзительно и неудержимо.
– Лиам, – говорю я, держась за него больной рукой, и чем крепче моя хватка, тем яростнее полыхает огонь внутри запястья; я чувствую влагу на своих щеках, хотя не помню, чтобы мне хотелось плакать, – почему вся жизнь – это гребаный мусор?
Он улыбается и в то же время хмурится, что неудивительно, ведь ему приходится удерживать от падения малознакомого человека в полуобморочном состоянии.
В этот момент, прежде чем он успевает позвать на помощь, я целую его. Это абсолютно бессмысленное решение, и я могу объяснить его только острой необходимостью хоть за что-то ухватиться, последней попыткой выкарабкаться из трясины отчаяния. Он, к счастью, не отстраняется, потому что иначе я бы упала на пол рядом со своей скрипкой.
