На ее лице появляется удивление. Оно и понятно. Мне и самому с трудом верится в то, что я, самопровозглашенный бунтарь, всерьез считаю школу препятствием на пути к великому искусству.
– Понимаешь, устроить прогон вечером не получится, потому что в это время там идет другое представление. У меня уже есть разрешение от родителей, так что я уверена, и ты придумаешь, что сказать своим.
Я беру и разгрызаю еще одно кофейное зернышко. Медленно разжевываю, глотаю и только потом спрашиваю:
– То есть ты рассказала своим родителям об этом новом приглашении до того, как сообщила обо всем мне?
– Только потому, что хотела сделать сюрприз, – поспешно отвечает Анна. – Я подумала, что будет уместно сделать это здесь. В конце концов, это первое место, где мы выступали вместе. Место, где нас открыли.
Я буквально прикусываю язык, чувствуя, как он разбухает и вжимается в зубы. Знаю, что смотрю на все сквозь призму мрачного упрямства – со мной иногда такое случается, – но в самом деле, как мы можем быть родственными душами, если так сильно отличаемся друг от друга даже в мелочах? Следующая мысль, возникшая в моем мозгу, взвинчивает меня еще больше.
– Почему они позвонили тебе? Почему не попросили о встрече с нами обоими?
– Наверное, нашли номер моих родителей в телефонной книге? – вздыхает Анна, и я слышу в ее голосе раздражение. – Я не знаю. Слушай, мы можем поехать туда завтра и поговорить с ними? И обещаю, что если тебе и дальше это все еще будет казаться плохой идеей, то мы откажемся.
– Я не говорил, что это плохая идея.
– Да, но ты ведешь себя так, будто я строю козни за твоей спиной. А это был всего лишь пятиминутный телефонный разговор, и три минуты из них менеджер разглагольствовал о том, какие мы оба талантливые.
Она протягивает ладонь, чтобы снова взять меня за руку, но я грубо убираю ее под стол.
– Лиам, – говорит она, – пожалуйста, не делай этого.
– Не делать чего?
Выражение ее лица неприятно жесткое.
– Не уродуй нечто прекрасное.
Есть темная версия меня, которая хотела бы швырнуть эти слова обратно ей в лицо, которая предложила бы ей самой сыграть спектакль, раз уж она не может смириться с тем, что я такой, какой есть, которая встала бы и ушла из кафе в ночь. Но я лучше этой версии. Знаю, что могу подняться над этим, даже когда люди ведут себя со мной так, будто я ни на что не годен.
– Что ж, – говорю я, – тогда посмотрим, как все пройдет завтра.
Она встает со своего места, пересаживается на мою сторону стола и кладет ладони мне на лицо. Чувствую, что люди за соседними столиками смотрят на нас. Я знаю, что Анна обычно так не поступает.
– Я так сильно люблю тебя, – говорит она. – И хочу, чтобы весь остальной мир тоже тебя полюбил.
Даже среди грязи и щебня есть жизнь. Я чувствую это, когда она меня целует. По дороге домой размышляю о том, что еле удержался от того, чтобы не послать ее к черту. Не могу поверить, что я был так близок к тому, чтобы все сжечь, бросить спичку туда, где совсем недавно открыл новый источник счастья, который всего несколько недель назад казался мне бесценным сокровищем. Иногда мне кажется, что я вытворяю весь этот беспредел только ради того, чтобы пощекотать себе нервы.
От кофейных зерен сердце скачет галопом до глубокой ночи. Я встаю, прохаживаюсь по комнате, пытаюсь писать тексты для песен группы, убеждаю себя, что обязательно нужно немного поспать, и некоторое время лежу в постели, вертясь с боку на бок. Этот цикл повторяется до тех пор, пока небо не начинает светлеть, а затем я погружаюсь в неглубокий сон, и мне снится Мюриэль.
Она стоит посреди цветочного поля, на ней то длинное зеленое пальто. Повсюду растут маленькие цветочки десятков разных оттенков. Она собирает их в букет, но стоит ей сорвать цветок, как в ее руке он становится серым. Она дует на него, пытаясь оживить, но от этого он только осыпается. Разочарованная, она бросает его и переходит к следующему, который тоже умирает и превращается в прах. Мое «я» во сне знает, что нужно окликнуть ее и сказать то, что говорила мне Анна, – что она не должна уродовать нечто прекрасное – и тогда ее проблема исчезнет. Но вместо этого она рвет цветы все быстрее и быстрее, сея хаос и разрушение по всему полю. Раздается ужасный скрежещущий звук, как будто низко пролетает самолет, и она поднимает голову, но потом я осознаю, что это звонит мой будильник.
У меня такое чувство, будто я вообще не спал. По большому счету так и есть. Тащусь в школу, потому что родители настояли, чтобы я позанимался хотя бы полдня, прежде чем поеду на встречу, а мне не хочется прибавлять ссору с ними к прочим своим неприятностям. К тому времени как я забираю Анну из ее школы, чтобы ехать в театр, глаза и кожа болят так, словно слишком чувствительны для того, чтобы я мог выходить на улицу.
