Среди вырвавшихся из сарая немцев, уцелевших в бою, около десятка, не успевших раствориться в темноте, сдались опять. Второй раз «повезло» попасть в плен и капитану Туркхеймеру. В этот раз у него даже было оправдание: пуля в бедре. Он не мог самостоятельно идти, и два солдата вермахта подставили ему свои плечи. Индивидуального пакета ни у кого не осталось — ногу, подложив не очень чистый носовой платок, просто туго перетянули поверх брюк оторванным рукавом от венгерского кителя. На свою удачу он в обвисшем на плечах виде с окровавленной ногой попался на глаза шустрому, хоть и полноватому, русскому комиссару и этот комиссар (надо же) возможно из уважения к серебряным погонам велел отвести его в русский лазарет. В лазарете ему тоже повезло. Хоть и не сразу, а уже под утро, но его прооперировала русская женщина врач. Молодая и красивая. Хотя и строгая выражением лица. Рана оказалась неопасной: родная немецкая автоматная или пистолетная пуля уже на излете вошла на несколько сантиметров в ногу и застряла, не повредив ни кость, ни важные сосуды.
Туркхеймер, ни черта не понимавший на русском, все-таки понял, что многие находящиеся в доме, отведенном под медпункт, красноармейцы, очень мягко говоря, не довольны его здесь присутствием и оказанной ему врачебной помощью. Но властная русская женщина-врач в военной форме под перемазанным кровью белым халатом, возможно, назло недовольным ворчунам или, чтобы настоять на своем, оставила прооперированного немца среди прочих раненных. Мол, убежать ганс все равно никуда не убежит, а следить за его ногой и делать ему перевязки — придется. Что же, зря она из него пулю доставала?
В деревне до утра уже никто не ложился спать. Тушили пожары, перевязывали и сносили в медпункты раненых, подбирали свое и трофейное оружие, в спешке поправляли оборонительные рубежи, собирали своих павших (трупы венгров оставили на потом, планируя утром привлечь для этого еще прятавшихся по погребам местных жителей и пленных), прочесывали село в поисках притаившихся врагов — отдыхать было некогда.
В штабе полка кое-как, не имея переводчика, пользуясь корявыми фразами из венгерского разговорника и дополняя их немецкими словами, а, при необходимости, жестами и рисунками, допросили пленных гонведов, имевших хоть какое-то звание. Не сразу, но под угрозой немедленного расстрела, порознь допрошенные офицеры одинаково показали, что шоссе, по которому полк Кучкина прибыл в деревню, уже перерезано и русские находятся в полном окружении. По гуляющим среди гонведов слухам, германские союзники твердо решили венгерскую столицу не отдавать и кроме венгерских войск стягивали на этом направлении свои танковые и общевойсковые дивизии (какие именно дивизии, их номера, пленные не знали). Вроде бы, прибывали и моторизованные части ваффен-СС, лучше оснащенные техникой и более стойкие духом. Мало Красной Армии не покажется, и, как храбро заявил в конце допроса осмелевший старший лейтенант, самым правильным решением для защитников деревни — сдаться на почетных условиях, пока их не раздавили. Сдаваться подполковник Кучкин впереди своего полка не побежал, но в тыл радиограммой добытые тревожные сведения сейчас же передал, получив взамен очередное подтверждение приказа «стоять на смерть и ждать подхода основных сил»…
На следующее утро, когда полностью рассвело, по деревне массированно заработала германская артиллерия: пушки и минометы, в том числе и шестиствольные турбореактивные. Били и по видимой немцам передовой линии и просто по населенному пункту, куда придется. Ответить им могли бы дивизионные пушки и полковые с батальонными минометы, но где они, эти фашистские батареи? Где-то за холмами? В белый свет снаряды и мины посылать, которых становиться все меньше, а обещанный подвоз вместе с пресловутыми основными силами что-то запаздывают? И пригибались пониже в неглубоких окопах и траншеях красноармейцы и их командиры; более удачливые нервно курили в на скорую руку перекрытых бревнами блиндажах и венгерских погребах; запоздало опускались на дно от близких разрывов оставленные на передовой вовсе уж невезучие наблюдатели. И гибли, кому выпадал такой невезучий жребий.
Проснувшееся осеннее небо почти девственно сияло омытой вчерашним дождем синевой, лишь редкие кучевые облачка, озаряемые встающим на востоке светилом, застенчиво и мирно кудрявились белыми барашками в его бесконечной вышине. Погода красноармейцев не радовала: теперь, к бабке не ходи, жди пикировщиков или истребителей. А прикроет ли наша, советская авиация, — большой вопрос. Такой же большой, как и тот, где же, мать-перемать, в хвост их и в гриву, обещанное наступление основных сил?
