На этот раз повезло и так и не пришедшему пока в сознание Енину, и двум его батарейцам. Проскочить в село им удалось. Где спрыгивая в воронку, где прикрываясь дымом, где подбитым танком, где распластавшись на глубоко перепаханной земле от проносящейся поверху пулеметной очереди, где по наитию заранее вильнув в сторону от клюнувшей неподалеку и рванувшей мины. Бойцы оставили своего командира во дворе, среди ожидавших первичного осмотра других раненых, и сели перекурить. Они еще не знали, что вскоре после их перебранки с вредным немолодым старшиной в переполненный ранеными блиндаж по крутой траектории угодила 150-мм 34-кг турбореактивная мина, выпущенная из шестиствольной установки. Взрыватель ее был поставлен на фугасное действие и она, спокойно проломив единственный накат бревен под невысоким холмиком грунта, разорвалась в середине…
После уничтожения вслед за всей артиллерией двух тридцатьчетверок, сопротивляться германской броне на участке Павликова стало фактически нечем. Немногие бронебойщики, еще постреливающие с близкой дистанции в доступные их ружьям борта танков и более легкой техники, были втоптаны в грязь германскими гусеницами или перебиты подошедшей за ними пехотой. Несколько вражеских машин удалось остановить связками гранат. Пулеметчики из остановившихся неподалеку бронетранспортеров буквально залили, как пожар водой из брандспойтов, еще огрызающиеся огнем красноармейские позиции длинными очередями, не жалея патронов и, время от времени заменяя раскалившиеся стволы своих установленных за щитками на вертлюгах МГ-34. В основном первые ряды немецкой пехоты предпочитали не спрыгивать вниз в неглубокие траншеи и окопы для рукопашной, а, стрельнув, перескочить и бежать дальше, оставляя немногих еще сопротивляющихся русских своим последующим товарищам.
Раненный в правое плечо майор Павликов, с рукой, подвешенной через шею на связанную из двух несвежих портянок повязку, держа взведенный ТТ в левой руке, поднял во встречную самоубийственную контратаку (все равно помирать) оставшихся возле его командного пункта бойцов. Опасаясь перестрелять своих, перестали бить в этом направлении немецкие пулеметы с «ханомагов». С винтовками наперевес, злобно щетинясь длинными узкими штыками, разевая в матерных криках прокуренные рты, красноармейцы плотной группой вонзились в серо-зеленые ряды врагов в глубоко нахлобученных касках. Часть врагов положили, постепенно истаивая собственным составом, и исчезли полностью. Их перебили. Всех. Просто задавили в рукопашной, пользуясь огромным численным преимуществом. Немногих поднимавших руки в плен не брали. Прибывшие к шапочному разбору на место задние германские цепи, кому не довелось поучаствовать в ближнем бою, с удовольствием и охотничьим азартом принялись рыскать по занятой территории и добивать раненных или схоронившихся где-нибудь в полуразрушенных укрытиях красноармейцев.
Исключение, и то под жестким нажимом вовремя оказавшегося там обер-фельдфебеля Рауля Клоцше, сделали только для вытащенного из-под трупов потерявшего сознание русского майора.
— Ублюдки безмозглые! — кричал Клоцше, грубо отпихивая в сторону рослого старшего стрелка из своей роты, уже замахнувшегося примкнутым на карабин плоским штыком, чтобы приколоть в еще слабо колышущуюся от дыхания спину советского офицера. — Вы, что, свиньи окопные, русские погоны не различаете? Это же майор! Приказа не слышали? Офицеров и комиссаров для допроса живыми брать! Ты и ты, вызвать к нему санитара и охранять. Шкурой своей вонючей за него ответите, если помрет. Действуйте!
Чуть позже, чем поднялась в последнюю контратаку группа Павликова, решил сбежать отсюда в село единственный оставшийся в живых от своего экипажа Мишка Брыкин. Стыда и сомнений в своем намерении он не испытывал. Совершенно. После моментальной гибели в оглушающей слепящей вспышке товарищей слегка контуженный взрывной волной механик-водитель еще какое-то недолгое время оставался в своем одиночном окопе, понемногу приходя в себя. Когда артобстрел и бомбежка уже закончились, а танки и пехота еще не приблизились, его, слегка засыпанного, нашли уцелевшие автоматчики, приставленные к танку, и привели в блиндаж к тогда еще живому старшине медицинской службы. Тот вскользь оглядев и пощупав, посоветовал ему просто где-нибудь прилечь и отдохнуть. Или здесь, или в село пойти. Ран никаких у него нет, а контузия — дело такое, может, отлежится, а может, до конца жизни (сколько бы ее не осталось) мучиться придется.
