Танк Иванова, больше никого не встречая, пер напрямки через слегка подымающее свой дальний край поле, пока не приблизился к тянущимся в обе стороны деревьям. Остановились осмотреться. Фару выключили. Обзор из люка ничего не дал. Иванов позвал с собой Ершова и, прихватив автомат, пошел к недалекой посадке. За неширокой посадкой через заросший травой луг просматривалось слабо оконтуренное луной очередной село. Окна в домах не светились. По дороге вдоль спящего или притворяющегося таковым села в восточном направлении тянулась пехота. Сплошным потоком. Кое-где тесные ряды солдат перемежались повозками и артиллерийскими упряжками. Параллельно стрелкам понуро кивая головами, лошади несли верховых, очевидно, офицеров. Судя по фасону виднеющихся кое-где на головах пилоток — это были венгры.
В боеукладке оставалось лишь четыре бронебойных выстрела и два осколочно-фугасных. Негусто, очень мягко говоря. И семь полных дисков к спаренному пулемету. В полной сохранности, правда, были ленты к ДШК. Но стрелять по многочисленной пехоте, торча снаружи — довольно опасно и глупо. Самого убьют весьма быстро. Давить гусеницами? Сколько-то раздавишь — остальные просто разбегутся — это вам не повозки с лошадьми. Такая овчинка явно не стоит своей выделки. Здесь, за деревьями торчать — тоже смысла особого нет. Как развиднеется — кто-нибудь может и панцеры вызвать. И чем от них отбиваться? Что было дальше к югу, Иванов не знал: его карта на этом заканчивалась. Их танк сейчас, как сказочный древнерусский витязь на перепутье: куда не пойдешь — везде или немцы или венгры. Прорываться по этой дороге в восточном направлении, конечно, можно. Стоит выехать и раздавить десяток гонведов, как остальные сдрыснут в стороны, как тараканы при включении света. Но где-нибудь впереди кто-нибудь успеет отцепить пушку от передка и в упор садануть им в бок. Броню, может, и не пробьет, но гусеницу разворотить можно запросто. А наружу чинить не выберешься. И все. Пишите письма. В смысле, похоронки.
И Иванов решил спокойно пересечь шоссе (раздавив только небольшое количество невезучих венгров, которые попадутся на пути гусениц) проехать еще южнее и попробовать свернуть на восток по какой-нибудь следующей незанятой дороге. Если таковая где-нибудь все-таки найдется. Проезд через неширокую посадку обнаружился в ста метрах правее. Танк выполз на кривенький колдобистый проселок и на малой скорости, чтобы не вспугнуть раньше времени тянущуюся по поперечной дороге пехоту, в полную силу подсвечивая впереди себя фарой, пошел на сближение. Иванов велел Коле начинать разгон только в десяти метрах и давить, лишь тех, кто подвернется, не виляя по сторонам на более лакомые цели в виде орудийных упряжек или подвод. Сейчас дело не в количестве раздавленных венгров и их снаряжения. А Гене он запретил стрелять, даже из пулемета. Если не будет какой-нибудь действительной угрозы. Боеприпасы следует поберечь.
И они приблизились к дороге. Коля еще не успел добавить газ, как венгры, приняв их, очевидно, за немцев, послушно и без всякой ожидаемой паники раздались в стороны, освобождая широкий проезд: передние чуть ускорились, а задних, повелительно крича и размахивая свободной от повода рукой, задержал вставший поперек дорожного полотна всадник. Иванов крикнул в ТПУ, чтобы Колька не ускорялся и теперь не вздумал никого давить. Без шума пройти — тоже полезно. Офицер, придержавший задних гонведов, выпрямился в седле, гордо поднял подбородок и отдал честь проезжающему мимо танку. Но когда он увидел его сбоку, уже не ослепленный фарой, — отвесил челюсть под тоненькими усиками. Особенно, надо думать, его впечатлила отчетливо темная даже при блеклом лунном свете пятиконечная звезда на полукруглой башне.
Но русский танк не стрелял и никого не давил, полз себе спокойно мимо и полз, как будто, так и надо. Бросать на него своих подчиненных венгерскому офицеру не захотелось; ни под гусеницы, ни на верх, в явно самоубийственной попытке оседлать. Получить болезненный пистон от собственного командования за вежливый и глупый пропуск врага без малейшей попытки его остановить (а кто-нибудь из также рассмотревших советскую звезду доброхотов обязательно донесет) — не хотелось не меньше. И он молниеносно принял снимающее с него всякую ответственность решение. Во всяком случае, на ближайшее время. Опустив руку, отдававшую честь, офицер отъехал с дороги, делая жест солдатам, продолжать движение и громко крикнул, перекрывая рокот еще не удалившегося дизеля и лязг гусениц: «Германцы трофей захватили. К себе везут. Исследовать».
