Танк, тишайше преодолев шоссе, хотя у некоторых в экипаже безбожно чесались руки уничтожить хоть сколько-нибудь, перепугав остальных, следовал проселком. Довольно долго следовал, никого не встречая. Проехали еще одно спящее село, вызвав только заливистый брех собак по дворам, обминали холмы поросшие лесом и просто небольшие перелески. Никого. Ни техники, ни конных, ни пеших. Даже никаких опорных пунктов, сооруженных хоть на скорую руку, и то не встречалось. Перевалив вершину очередного холма они, уже слегка расслабившиеся длительным отсутствием противника, не остановились, как делали это прежде, чтобы разведать обстановку, и внезапно выскочили над длинной колонной кавалерии, мерной поступью идущей понизу по дороге. Затормозили, раздумывая, не дать ли, пока не поздно, задний ход.
Колонна шла на рысях — не шагом, как позапрошлая. Параллельно с бесконечными рядами конников тянулись орудийные упряжки, подводы и двуколки. Что Иванов, рассматривающий многокопытную змею в бинокль отметил не сразу, так это головные уборы и верхнюю одежду всадников. Твою мать! Папахи? Бурки? И скачут-то в противоположном направлении. Не на восток. Видно, устал за прошедший день, да уже и часть ночи. Совсем внимание ослабло. И соображение. Неужели наши? Противотанковые пушки, положим, и у немцев похожие, а вот родные максимы в подводах ни с чем не спутаешь. И силуэты ДШК на высоких треногах, уставившиеся в черное небо характерными дульными тормозами, тоже о чем-то говорят.
Их танк с так и не выключенной фарой (медленнее стал соображать измучившийся за рычагами Гурин) заметили. Не прекращая общего движения, на пологий холм понесся, заходя с левого борта, десяток всадников; от бурок они освободились заранее, короткие автоматы Судаева и более длинные Симонова передвинули на грудь. Не дожидаясь результата разведки, четыре орудийных упряжки дружно съехали с дороги и их спрыгнувшие расчеты быстро и ловко принялись снимать с передков низенькие противотанковые пушки. На бойцах артиллеристах Иванов рассмотрел полукруглые красноармейские каски. Сомнений больше не осталось, и он приказал погасить фару, а ему передать что-нибудь белое: полотенце, платок или портянку. Еще пальнут ненароком, олухи копытные, и гусеницу порвут или самого вместе с крышкой люка напрочь снесут к такой-то матери. Обидно будет.
Разведка взлетела на холм, часть, замедлившись, двинулась дальше, высматривая, нет ли у застывшего на вершине танка попутчиков, а остальные, тоже насторожившись и уже придерживая разгоряченных коней, пошли на сближение. То, что танк не поворачивал в их сторону башню, обнадеживало. Силуэт им тоже был знаком.
— Эгей, казаки, — закричал Иванов, размахивая над головой когда-то белым полотенцем Минько. — Не стреляйте! Мы свои! Из 36-й бригады.
Казаки слегка расслабились, но автоматы они все еще направляли в сторону размахивающего хорошо заметным белым флагом человека, хотя пальцы со спусковых крючков и отвели. Приблизились вплотную. Иванов, не дожидаясь, бросил внутрь башни полотенце, выбрался наружу и спрыгнул на землю. Поймал под уздцы чуть ли не тычущуюся в него разгоряченную и дышащую теплым паром лошадиную морду и с усмешкой попросил:
— Слышь, казак, придержи свое транспортное средство — затопчешь. Я ж на тебя танком не наезжаю.
— А ты кто таков будешь?
— Капитан Иванов. Командир 1-го танкового батальона, 36-й танковой бригады, 15-го танкового корпуса.
— И откуда вы здесь взялись? А, капитан? Вас здесь быть не должно. Заблудилися, али как? И где ваш остальной батальон?
— Боец, сначала представьтесь, — расправил большими пальцами комбинезон под ремнем Иванов и раздвинул неширокие плечи. Ему не понравилось нагловатое панибратство чубатого казака в плоской светлой кубанке.
— Я-то? — опять якобы невзначай подтолкнул шенкелями коня вперед бравый казак.
— Ты-то. Я себя назвал. Что танк — советский — сам видишь, если со зрением порядок. И с умственным развитием тоже. И лошадь на меня не толкай! Мать твою перемать; оглоблю твоей кобыле под хвост, а потом этим же концом тебе в глотку аж до седла; чтоб тебя самого подковали гусеничными траками; чтоб ты своей жеребой кобыле уши обрубил в первой же сабельной атаке; чтоб ты, как немца повстречаешь, от храбрости так ветры пустил, что седло треснуло; чтоб у тебя, когда после перепоя заснешь, бурку моль поела и чубом с усами закусила, чтоб ты, как до ветру пойдешь, забыл штаны снять, чтоб…
— Ладно, будя, товарищ капитан, — белозубо засмеялся шебутной казак. — Лейтенант Кобза. Командир разведвзвода 43-го кавполка 50-й кавдивизии. Кубанской. Прошу жаловать — любить не напрашиваюсь. Вижу-вижу, что вы свои. Уже и пошуткувать с вами нельзя — сразу серчаете. Так откуда вы здесь взялись-то?
