Пока Коля насыщался, снизу, от дороги, послышались приближающиеся с востока шаги многочисленных ног. Он подобрался к краю посадки и осторожно выглянул из-за кустов: по дороге пешим ходом потянулись солдаты. Форма говорила отчетливо: венгры. В том же направлении, что и казачья конница. Но как-то они неправильно шли. Разболтано и устало. Ряды неровные, смешались. Оружие несли, кто на ремне, кто на плече, а у кого и вообще его не было заметно. Шинели у некоторых распоясаны. С головными уборами тоже полный разброд. Среди пехоты медленно и жалостливо ползли тяжелогруженые подводы, но забитые не ящиками с боеприпасами или, скажем, пулеметами-минометами, а сидящими и лежащими вповалку раненными — покрытые темными пятнами белеющие в сером сумраке бинты сомнений не оставляли.
Сложив два и два, Гурин быстро сделал вывод, что гонведы, скорее всего, изрядно получили по сопатке от прорвавшихся красных конников или еще кого и теперь, разбитые, отступают. Вполне вероятно, что сзади им дышат соляркой в ссутуленные спины родные долгожданные танки. Хотя ни гул моторов, ни скрежет гусениц, как Коля не прислушивался, даже наушник шлемофона приподнял, — все не доносились. Командира он пока будить не стал. Пускай, спит, что ему эти удирающие венгры? Следуют пешим драпом в тыл — и пусть их. Не наше это дело. Пока они нас не трогают. Конечно, если тришечки подъехать вперед, и сверху ахнуть в это еле бредущее стадо парочку осколочных «гостинцев» (больше не успеть — разбегутся), а потом подогнать отстающих или залегших из спаренного пулемета… Ух, накрошили бы! Хотя, те слезы, что им скинули на обочину артиллеристы, годятся не для нападения на кого-то, а лишь на случай обороны. Ладно, пускай идут с миром и мимо. Все равно впереди их уже казаки подковами цокают. Никуда они на хрен не денутся.
Но некоторые венгры рассудили по-другому. От расхристанной колонны отделилась небольшая, десятка два, группа солдат, сошла с дороги и непонятно зачем устало поплелась вверх к небольшой посадке, где мирно, никого не трогая, отдыхала тридцатьчетверка. Мать-перемать! Гурин тихонько, стараясь не хрустеть перегнивающими среди травы отпавшими ветками, кинулся поднимать экипаж.
Проснулись быстро и также быстро, стараясь не лязгать железом, забрались на свои места. Иванов велел пока не заводить двигатель, но все необходимые операции для молниеносного запуска выполнить, пушку зарядить осколочным и тихонько повернуть ручным приводом в примерном направлении, где, по словам Коли, должны были углубиться в посадку зачем-то отколовшиеся от общей толпы гонведы. В двух словах по-быстренькому обсудили ситуацию. Гурин предлагал на скорости проломиться из посадки вперед (деревья не толстые, машина повалит) и, пока противник не раскумекает, что к чему, вмазать по колонне и разогнать к такой-то венгерской богоматери, как тараканов светом. Более прагматичный Минько советовал завести мотор и спокойно, не ввязываясь в бой, отступить самим — пешие мадьяры, к тому же, если верить Коле, в беспорядке тикающие, за ними гоняться не будут, ясен пень. Ершов, как временный член экипажа, скромно молчал, хотя был согласен с Геной — воевать (может, спросонья?) ему не хотелось.
Но у Иванова сложился в голове свой план, который, правда, мог претвориться в жизнь, если Иванов правильно понял, зачем венгры откололись от своих. Все прильнули к смотровым приборам. Туман, все еще слегка клубившийся понизу, в посадке уже ощутимо поредел. Видимость была достаточной. Чужие шинели замелькали среди кустов и деревьев примерно там, где Гурин и говорил. Внезапно танк заметили. Отпрянул за дерево один гонвед, сорвал с плеча винтовку другой, замер уставшим телеграфным столбом третий.
— Заводись, — велел Иванов. — Медленно на первой вперед. Не стрелять.
Тридцатьчетверка пыхнула назад серым клубом дыма, дизель сердито заурчал, и массивная машина угрожающе тронулась с места. Захваченные врасплох гонведы повернулись и резво, как будто не поднимались только что на холм, еле волоча ноги, бросились обратно. Танк, подминая скошенной лобовой плитой молодые деревья, не ускоряясь, пополз вдогонку; трещали под гусеницами и корпусом стволы и ветки. Сбегающие к шоссе мадьяры что-то кричали, предупреждая товарищей. На дороге засуетились. Когда тяжелая машина проломилась через посадку на заросший травой покатый склон, Иванов велел на длину корпуса съехать вниз и остановиться; пушку навести на дорогу, но по-прежнему не стрелять. И просто спокойно ждать.
