– Ну, в архитектурном смысле, Александр Николаевич, ваше Купчино ничем не лучше наших Черемушек!
– Согласен! Но сравнивать нашу Дворцовую площадь с вашей имени Ленина я бы не стал. Даже несмотря на цветные фонтаны на ней. Диаметрально противоположная стилистика! Ты не согласен?
– Согласен. С оговорками…
– Оговорками?! Какими еще оговорками? – опешил не ожидавший ничего, кроме покладистого подтверждения своей правоты, Лесневский.
Авенир Аршавирович извлек из-под подушки стопку машинописных листков, полистал ее, придвинул настольную лампу, перекочевавшую с письменного стола на журнальный возле дивана, нацепил на нос очки и прочитал:
– Пропущенный сквозь восприятие Гоголя, Петербург приобрел ту странность, которую приписывали ему почти столетие; он утратил ее, перестав быть столицей империи… Между прочим, коренной петербуржец написал – Набоков…
– Да-да, – пробормотал Александр Николаевич, – известная песня: столичный город с провинциальной судьбой… Но что это меняет в архитектурном плане?
– А я не про архитектурный, я про литературный план, – возразил Базилян. И тут же уточнил: – То есть не я, а все тот же Набоков и столь поразивший тебя своими музыкальными талантами Брамфатуров. Кстати, о том, что забыл магнитофон дома, зря печалишься. У него наверняка есть все записи и он не откажется предоставить их нам… Так вот, возвращаясь к нашей теме: Набоков пишет: «Петербург никогда не был настоящей реальностью». А мой ученик умудряется одновременно возразить ему и дополнить. Причем делает это так, как если бы весь пассаж принадлежал Набокову. Цитирую весь. Итак: «Петербург никогда не был настоящей реальностью – той, которая способна обойтись без горячечной веры, единой бытовой, обиходной привычкой. Но с другой стороны – из всех литературных городов только Петербург реален, прочие лишь бледные призраки текстов им посвященных, в том числе Иерусалим – как земной, так и небесный». И ниже с грустью добавляет: «При большевиках этот город ожидает незавидная судьба – окончательно превратиться в гниющий музей на болоте. Единственное, что может возродить Петербург во всем его прежнем блеске – это конституционная монархия и, соответственно, возвращение ему статуса официальной столицы России!»
– А знаешь, Авенир, я с ним по большому счету согласен, – совсем другим – тихим и задумчивым, а не срывающимся запальчивым – голосом заявил Лесневский. – Он прав: оставаться Ленинградом для этого города, значит, прямиком идти к краху, к подтверждению пророчества Софьи: «Быть Петербурху пусту»… Кстати, что это у тебя за листы? Любимый ученик поделился своими умными мыслями?
– Если бы, – вздохнул Авенир Аршавирович тяжко и протяжно. – Не имея времени для обстоятельного разговора с нами…
– С нами? – не поверил собственным ушам Лесневский. – То есть не только с тобой, но и со мной тоже?
– Именно. Текст выполнен в несколько архаичной манере, восходящей к диалогам Платона. Тема – один из аспектов его завтрашней лекции…
– Лекция? Какая лекция? На какую тему? Где он ее будет читать? Непременно хочу поприсутствовать. Это возможно?
– Вообще-то официально это не лекция, это педагогический эксперимент от РОНО. Кто-то у них там, кажется, намерен диссертацию защитить на тему самообучаемости старшеклассников. Вот и пробил по своим каналам знакомств этот эксперимент.
– А что? Мысль интересная, – не поддержал скепсиса друга Лесневский. – И чему собираются завтра самообучаться твои школяры?
– Тема урока – Вторая мировая война…
– Нормальная тема, – пожал плечами Александр Николаевич. – Тебя она чем-то не устраивает?
– Дело тут не во мне, Александр, дело в том, что кто-то в РОНО решил подставить ножку диссертанту, назначив эксперимент не в какой-нибудь известной, славящейся своими традициями показательной школе, а именно в нашей, ничем не примечательной новостройке.
– Так уж ничем не примечательной, – возразил Александр. – Один Брамфатуров у вас на целый Петергоф потянет…
– Вот на это, боюсь, и рассчитано – на чреватость сюрпризами любого публичного выступления этого паренька. Ты, надеюсь, уже успел в этом убедиться сегодня в ресторане, раз про родину-уродину запел?
– Успел, – кивнул Лесневский. – Но какие могут быть сюрпризы при изложении столь банальной темы, как Вторая мировая война? Разве что он Жукова начнет в хвост и в гриву разоблачать…
– А вот давай-ка вместе почитаем этот текст и подумаем о неожиданностях, которые нам в ней грозят, – предложил Авенир Аршавирович.
– Давай, – подхватил Александр Николаевич. – Только я сначала за чайком на кухню сбегаю, если не возражаешь. А то в горле что-то пересыхать стало…
– И мне, пожалуйста прихвати. Вот моя чашка…
Попили чаю с кизиловым вареньем, не расплескиваясь на посторонние разговоры. То есть почти в молчании. Любопытство, светившееся в глазах гостя, нервно гармонировало с грустным недоумением во взоре хозяина.
Впрочем, армянские глаза редко бывают веселыми. Об это даже песню сложили. Сами же армяне[282]…
– Ну что, – сказал Авенир Аршавирович, отставив пустую чашку, – с Богом?
