БРАМФАТУРОВ: Да, действительно, 29-го ноября 1939 года, за несколько часов до начала войны, Молотов заявил: «Единственной целью наших мероприятий является обеспечение безопасности Советского Союза и особенно Ленинграда». Единственный пункт, который в советском меморандуме можно считать предложением, направленным на укрепление безопасности СССР, это подпункт первый пункта 3, настаивающий на передаче Советскому Союзу цепочки островов, что тянется вдоль основного судоходного фарватера в Финском заливе. Не создавая особых дополнительных проблем для Финляндии, Советский Союз укреплял таким образом позиции своего флота в заливе. И на это предложение финны согласились! Уже 16 октября, при первом же обсуждении советского меморандума в Государственном совете было принято решение согласиться на уступку островов в Финском заливе. Затем это решение было подтверждено правительством и президентом Финляндии и включено в те инструкции, с которыми финская делегация 21 октября отправилась в Москву, на второй раунд переговоров. Так что традиционное для советской историографии утверждение о том, что «финны высокомерно отвергли ВСЕ предложения советского правительства», является заведомой ложью. Это во-первых. А во-вторых, давайте пройдемся критическим оком по тексту так называемого Московского договора от 12 марта 1940-го года. Не только по обстоятельствам его заключения (Сталин отказался приостановить наступление Красной Армии хотя бы на период ведения переговоров), но и по своему содержанию этот договор является не чем иным, как актом международного разбоя и вымогательства, несовместимым с общепризнанными нормами права. Насильственным путем от Финляндии были отторгнуты обширные территории, отстоящие на сотни или даже тысячи километров от Ленинграда… Кстати, ни о каких «провокационных обстрелах советской территории», ни о какой «угрозе Ленинграду» в преамбуле Московского договора не сказано ни слова. Зато уже через неделю, большевики, спохватившись, наглым образом нарушили Московский договор, оккупировав город Энсо, который по запарке забыли включить в отторгаемые от Финляндии территории. Теперь он называется Светогорск и известен своим бумажным комбинатом, к строительству которого СССР ни имеет никакого отношения, только к присвоению… Скажите мне, досточтимый Александр Николаевич, какое отношение этот комбинат имел к проблеме безопасности Ленинграда? И что знает самый знающий школьник о Светогорске?»
Учитель истории **09-й средней школы прервал чтение и взглянул на своего гостя в явном ожидании немедленной реакции последнего на только что им прочитанное. Гость отреагировал несколько неожиданно:
– Ну и? Что дальше, Авенир? Что я ему там ответил?
– Ты сказал, что… цитирую: «ЛЕСНЕВСКИЙ: Самый знающий школьник знает о Светогорске столько, сколько не знает не самый знающий кандидат исторических наук. Надеюсь, Володя, вам не надо растолковывать на кого я намекаю? БРАМФАТУРОВ: Конечно, не надо. Так же, как и объяснять, что своим ответом, в равной степени комплиментарным и самокритичным, вы, по сути, ушли от него…»
– По-моему, я в этом тексте выгляжу умнее, чем в действительности, – прервал откровенным признанием чтение Лесневский.
– Опять ты забежал вперед! – улыбнулся Базилян улыбкой одновременно смущенной и торжествующей. – Так ты отреагировал на цитату из Арнольда Тойнби, в которой он назвал русскую историю «абортированной культурой»…
– Да? – недоверчиво кривя рот откликнулся Лесневский. – А как я должен был отреагировать в данный момент?
– Ты должен был таинственно усмехнуться. По крайней мере, здесь так написано…
– Этот твой Брамфатуров несколько заблуждается по части моих мимических талантов. Усмехнуться – это я пожалуйста. Но вот как проделать сие таинственно – ума не приложу…
– В тексте тебе это удалось, – рассмеялся Авенир Аршавирович.
– Ладно, уговорили. Потренируюсь на досуге, – хмыкнул в ответ Лесневский.
– Зато в реальности ты куда сговорчивее, чем в тексте. Хотя ты сам признался, что в нем ты выглядишь умнее, – несколько туманно обобщил Базилян.
– Что ты имеешь в виду? – насторожился Лесневский.
– А вот этот самый пассаж про Аракчеева…
– Аракчеева? – приятно удивился ленинградский историк. – Но этот-то деятель каким боком к теме советско-финских войн причастен?
– У нашего автора, по-моему, всё ко всему причастно. При достаточной яркости изложения, ему явно не хватает цельности и связности. Частые отступления в сторону, задержки действия и т. п., – Авенир пожал плечами. – Впрочем, всё это естественные издержки юности: хочется выказать свои знания, свою ученость…
– Слушай, Авенир, не томи душу! Литературную критику после наведешь… Ты лучше об Аракчеева… Или нет, давай я прочту!
– Как скажешь, Саша, – развел руками Авенир и быстро переворошив листки, нашел нужное место и передал текст гостю.
– Благодарствую, Авик, – не замедлил с адекватным ответом Лесневский, принимая листки и углубляясь в указанное место.
– Э нет, – запротестовал Авенир Аршавирович, – такого уговора не было! Читай, пожалуйста, вслух!
