ЛЕСНЕВСКИЙ (прерывая в волнении): Владимир, прежде чем бросать в адрес советского руководства столь тяжкие обвинения, следует обзавестись надежными источниками. Иначе все этого выглядит, простите за прямоту, злонамеренной инсинуацией…»
– Совершенно верно! – поддержал реальный Лесневский виртуального. – А ты, Авенир, наверняка промолчал в это время, вместо того, чтобы выказать хоть какую-то цеховую солидарность! По-моему, ты его побаиваешься…
– Здесь? – обвел глазами книжные полки своего кабинета хозяин. – Или там? – кивнул он на машинописные листки.
– И здесь, и там, – отрезал Лесневский.
– Вот тут ты ошибаешься, Александр. Там я довольно смело возражаю, что «план уничтожения Ленинграда в случае невозможности его удержания, вполне согласуется с приказом Сталина о превращении всей оставляемой территории в зону «выжженной земли», сформулированный им в знаменитом радиообращении 3 июля 1941 года. Не мог же Сталин в отношении Питера сделать милосердное исключение. Это никак не вязалось бы расхожей формулировкой сталинского характера – «жестокий, но справедливый»…»
– Ладно, – кивнул Лесневский, соглашаясь. – Каюсь, в отношении тебя тамошнего был неправ. Но вот как насчет тутошнего? Что бы ты сказал в ответ на это заявление Брамфатурова?
Авенир Аршавирович тяжко вздохнул, ворочаясь на ложе своем, бросил взгляд на груду лекарств на журнальном столике, передумал уходить от ответа по существу, честно признался:
– У меня два ответа. Приведу оба, а ты выбери тот, который тебя устроит. Итак, первый ответ краток и банален: À la guerre comme À la guerre[283]…
– А второй? – отмахнулся в нетерпении от первого ленинградский гость.
– Второй тоже оригинальностью не блещет, – горестно признался Базилян. – Хрен редьки не слаще. Или, как метко заметил автор «Истории одного города», для меня что Гитлер, что Сталин есть постыднейшие из бандитов, когда-либо уродовавших мир позором своего тяготения…
– Удивительно! – покачал головой Лесневский. – Твоей семьи сталинские репрессии, насколько я знаю, не коснулись. Отец твой был заслуженный, обласканный властью генерал. А ты относишься к этому усачу так, как должен был бы относиться я, у которого в роду репрессированный на репрессированном…
– Ну в моем случае, – усмехнулся Авенир Аршавирович, – меня хотя бы не могут обвинить в сведении личных счетов с этим деятелем.
– Кстати, о личных счетах, – встрепенулся после минутного раздумья ленинградский гость. – А как обстоит с этим личным у твоего феномена?
– Почти так же, как и у меня: ничего личного, одно только благородное стремление к установлению исторической истины. Ибо
– Ого! Ты уже стихами заговорил!
– Если бы я, – вздохнул Авенир Аршавирович, чихнул, поблагодарил кивком за пожелания здоровья, утерся носовым платком, вновь взялся за лежавший на одеяле текст. – Это он стихами… И не только. Читаю: «В тоталитарном государстве право изучать и толковать события прошлого является исключительной привилегией правящей верхушки и ее пропагандистской прислуги. Именно поэтому история тоталитарного общества всегда непредсказуема. Для сталинского (равно как и для брежневского) руководства финская война является тем эпизодом, который им меньше всего хотелось бы вспоминать. Ни в преступных замыслах кремлевских властителей, ни в позорных поражениях Красной Армии нельзя найти достойный материал для «воспитания трудящихся в духе беззаветной преданности и любви к родной Коммунистической партии». Поэтому приказано – забыть. Все и забыли. Между тем, сокрытие исторической правды – преступление против собственного народа. Народ, который не знает своей истории, обречен на поражения, вырождение и вымирание…
ЛЕСНЕВСКИЙ: С чего вы взяли, что забыли? Да любой школьник знает, что война велась с целью обезопасить Ленинград, который тогда находился всего лишь в тридцати двух километрах от границы.
