– А, новенькие. Я тебя запомнила. – После этого ключ оказался в моей ладони, а дверь с шумом захлопнулась перед моим лицом.
Бежать на тринадцатый этаж по ступенькам было неразумно, и я шагнула в сторону лифта, который по известному закону подлости ехал ко мне очень долго. Через несколько долгих минут я стояла перед дверью с номером 67, но не могла заставить себя повернуть ключ в замке. Я знала, что Лариса Владимировна томится в ожидании моего звонка («Позвони мне сразу, как попадёшь к нам»), а у меня всё не получалось унять дрожь в руках, да и во всём теле. Выдохнула. Дверь отворилась, впуская меня в душную темноту чужой квартиры.
– Матвей?
Ответом мне стала тишина, которая казалась зловещей, давила на психику, заставляя думать о худшем. Из-под двери зала пробивался тусклый свет. Я резко открыла её, отшатнулась и осела на пол. На диване, прикрытый тонким пледом по самую шею, с закрытыми глазами лежал Матвей. Его хриплое, рваное дыхание не позволило думать о самом плохом. Справившись с шоком, я на коленях в полумраке (был включён только торшер в дальнем от входа углу комнаты) подползла к нему, зацепив ненароком табурет с наставленными на нём чашками, блюдцами, россыпью блистеров с какими-то таблетками. От толчка не удержался, свалился на ковёр термометр, благо был в футляре. Я потянулась рукой к лицу Матвея, бледному, осунувшемуся, прижала ладонь к пылающему, но сухому лбу. От холодного прикосновения тот вздрогнул, но глаз не открыл.
– Лариса Владимировна, он дома. Очень горячий… – Стоя на коленях, я аккуратно оттянула ворот футболки и поставила больному градусник: – Измерю температуру и перезвоню.
Я прислонилась спиной к дивану и огляделась вокруг. Телефон Матвея валялся невдалеке без признаков жизни, сбоку от дивана стояли пустые бутылки из-под минералки. Я ни о чём не могла думать в тот момент, чувства будто отупели: ни жалости, ни угрызений совести, ни страха. Запретила себе плохие мысли. Зато почувствовала сильное желание делать что-то правильное, полезное. Я собрала по комнате мусор, отнесла грязную посуду на кухню, поставила на плиту чайник. Вернулась, проверила градусник. Ничего утешительного, точнее, всё было очень печально.
– Тридцать девять и шесть, – сообщила я в трубку.
На другом конце зашумели, обеспокоенно загомонили. Из общего гвалта ухо выхватывало бас Глеба Васильевича, слышался голос Ларисы Владимировны.
– Ксения, я беру билет на ближайший поезд, – взволнованно сказала она, – но всё равно раньше утра не получится…
– Я побуду с ним до вашего возвращения, – заторопилась я, зная, что не смогу оставить небезразличного мне человека одного в таком состоянии. Да и любого другого не бросила бы.
– Уверена? – Я кивнула, а Лариса Владимировна, словно увидев это, продолжила: – Тогда так. От такой температуры ему поможет только одно. Иди сейчас в кухню…
Я суетилась на чужой кухне, выполняя чёткие указания хозяйки по телефону. Достала нужные таблетки, отмерила дозы. Нашла в холодильнике ещё одну бутылку минералки. Пообещав, что скоро перезвоню, вернулась в зал.
– Матвей, – позвала я, изначально понимая всю тщетность попытки, – Матвей, нужно встать, выпить лекарство.
Ничего. Отложила таблетки на табурет, понимая, что в таком состоянии он их просто не сможет проглотить, метнулась на кухню. Вернулась с ложкой, в которой размяла и растворила лекарство в воде. Снова отложила ложку, теперь очень аккуратно, чтобы не пролить драгоценную жидкость. Подсунула руки под плечи Матвея, попыталась поднять его. Кряхтела, задерживала дыхание, напрягала поясницу, потому что он был слишком тяжёлый для меня. Смогла наконец, а что дальше? Нужно умудриться удерживать его одной рукой, второй взять ложку с лекарством, а где найти третью, которая разожмёт его зубы? Чёрт! Снова уложила бесчувственное тело на диван. Думай, Сеня, думай. Попробуем так: поднять только его голову и поднести к сухим губам стакан с водой.
– Матвей, пей. – Ничего. Повысила голос и настойчиво проговорила: – Открой рот и пей.
Наклонила стакан чуть сильнее. Вода пролилась с края на его губы, не попадая в рот, потекла дорожкой по шее. Я снова позвала. Матвей наконец подчинился, но глаз не открыл, начал пить медленно, но тут в нём проснулась жадность, и глотки стали всё больше.
– Захлебнёшься же! – причитала я, убирая стакан ото рта.
– Ещё хочу, – Матвей заговорил, с трудом разлепляя глаза. – Мам, ещё!
Так, понятно, кое-кто явно не в себе. Я поменяла стакан на ложку:
– Открывай рот. – И когда больной выполнил мой приказ, влила мутную жидкость ему прямо в горло. Тот начал крутить головой из-за горечи, но я уже была наготове с водой. – Запей.
