— Знаешь, что мне в тебе особенно нравится, кроме твоего прекрасного тела? То, что у тебя такой мягкий голос и что ты обнимаешь меня так осторожно, словно я могу нечаянно выскользнуть у тебя из рук, — сказала она. — Это ужасно мило. Но оставаться на ночь тебе нельзя. Мне надо успеть убрать квартиру, постирать постель и привести все в обычный вид раньше, чем вернется Дэвид. Мне надо, чтобы из моих волос выветрился твой запах.
По дороге домой я улыбался себе под нос — островитянин с прекрасным телом и мягким голосом, у нас там все такие. Глупо, ведь это делают даже мухи — кто так говорил, Ромео или Меркуцио? — но я все равно чувствовал себя так, будто совершил что-то дерзкое и героическое.
Энни сомневалась, что у них с Дэвидом прочные отношения — может, да, а может, и нет, — но она жила в квартире, за которую он платил единолично, и это следовало учитывать. Была надежда, что нам опять удастся провести уик-энд вместе, когда он снова уйдет в рейс. Энни оставалась у нас в кафе до конца августа, и за это время я ночевал на Фаунтин-роуд еще трижды. На работе она меня не трогала, разве что мимоходом, но посылала мне воздушные поцелуи, когда никто не видел. Всего она проработала у Марка чуть больше месяца, но, по моим ощущениям, это был целый сезон, наполненный восторгом и непривычным для меня волнением. Энни вытравила из моей памяти воспоминания о влюбленности в Марину, а заодно, пусть на время, и обо всем остальном: один пожар съедает другой, одна боль заглушается другой мукой. В начале сентября она со своим парнем переехала в Портсмут. Этот план был задуман давно, но под конец она заколебалась. Что там хорошего, в Портсмуте? «И потом, здесь ты, — сказала она. — Я уже собиралась выложить ему все про тебя и остаться в Брайтоне, но где бы я тогда жила? В какой-нибудь дыре, и денег все равно вечно не хватало бы. Я бы этого не выдержала, но и с тобой расставаться невыносимо. По-моему, я немножко в тебя влюбилась. А ты будешь по мне скучать?»
После ее отъезда тот месяц с лишним, что она провела в нашем кафе, временами казался мне плодом воображения, хотя память о ней жила в моем теле еще не один год. Позже я понял, что Энни не моего поля ягода и ее страсть к наслаждениям выглядит иначе, если посмотреть на нее с другой стороны. Я вспомнил, как после нашей любви она дремала с удовлетворенным видом, слегка приоткрыв рот. Что бы она ни говорила о Дэвиде, подумал я, их связь, скорее всего, продолжалась дольше, чем можно было судить по ее словам. Наверное, не стоит удивляться тому, что некоторые выбирают жизнь на грани кризиса, подобно этой паре. Мне хотелось кому-нибудь рассказать об Энни, но я так и не придумал кому.
На старте своего последнего университетского года я переехал в двухкомнатную квартирку на верхнем этаже. Я много раз жаловался ее хозяину на неисправный бачок в туалете, но слесарю никак не удавалось его починить. Неделю-другую в квартире стояла тишина, а потом, обычно посреди ночи, я вдруг вновь слышал неторопливый шепот льющейся в бачок воды и журчание, с которым она сбегала в унитаз. Временами я был готов заткнуть течь своим телом. Мне казалось, что унитаз сейчас переполнится и на моих соседей снизу рухнет промокший потолок. Когда у меня в голове крутились такие ужасные мысли, я не мог заснуть и был не в силах от них избавиться.
В первые годы жизни в Лондоне мне не давали покоя навязчивые фантазии об одинокой старости моего отца. А вдруг он уже просит на улицах подаяния? Я был уверен, что это не так, но все равно живо представлял себе, как он подходит к людям с протянутой рукой. Эта картина нагоняла на меня жуть, но я не мог ее прогнать. Иногда по ночам я просыпался под эхо от собственного крика: я боялся, что моя мать, терзаемая чувством вины, решит покончить с собой. «Я должна умереть, потому что поступила дурно и не смогла исправить последствия».
