Квартиру подо мной занимали китайцы, пожилая супружеская пара. Оттуда не доносилось никаких звуков — только в теплую погоду, когда они открывали кухонное окно, я слышал, как у них что-то шипит на сковородке. В выходные к ним обычно приходила молодая китаянка с сумками, полными продуктов. Иногда она наводила порядок в маленьком садике, полола и поливала растения в горшках, купленные в супермаркете, а время от времени, если не было дождя, вывешивала сушиться постельное белье. Я решил, что это их дочь. Порой я слышал ее голос, высокий и брюзгливый, точно она сердито отчитывала своих кротких родителей. Но, может быть, слова, произнесенные незнакомым голосом на непонятном языке, звучали агрессивно только на мой неискушенный слух. Может быть, она просто рассказывала им, что случилось у нее на работе. Сами пожилые супруги никогда в садике не появлялись, и я видел их вне дома лишь дважды — оба раза они молча, гуськом выходили на основную улицу, морщинистые и сгорбленные от старости. На нем был старый мешковатый костюм, который, возможно, когда-то сидел лучше, а на ней, казалось, множество рубашек и курток, надетых одна поверх другой. Они выглядели так, будто направлялись куда-то по важному поводу — на встречу с ровесниками, или на похороны, или на прием к врачу. Оба раза я поднимал руку в знак приветствия, но они меня не замечали.
Дорогая мама!
На следующее утро я пошел в университетскую поликлинику, ожидая худшего, но доктор не обнаружил ничего плохого. В первый раз мне сделали полное и подробное медицинское обследование. Сердце, легкие, кровяное давление, сахар в крови — все оказалось в порядке. Под конец доктор даже засмеялся и сказал, что я сам не понимаю, какой я счастливчик. Потом мне было так хорошо!
Ты просишь меня приехать хотя бы ненадолго, и я обязательно приеду, когда накоплю на билеты. Спасибо за телефонный номер: теперь я знаю, как связаться с тобой в экстренном случае. Передай привет Мунире и скажи, что я желаю ей успехов в школе.
Я писал и отцу — не письма, а просто по нескольку строчек в блокноте или абзац, который вдруг складывался в уме и не давал мне покоя. Я сочинял короткие загадочные апофегмы в стиле аль-Бируни[54], или Альхаджа Ахмеда ибн Халаса аль-Халаса аль-Адуви, или еще кого-нибудь и представлял себе, как отец читает их, сидя на низком стульчике под деревом в Куала-Лумпуре: «В смятении я обратился лицом к лесу и узрел ослепительное сияние сада знающих, жаждавших рассудить тех, кто любит».
