Дорогой папа!
Мне все время кажется, что я притворяюсь. Я не знаю, как говорить о том, что меня печалит, о чувстве утраты, которое всегда со мной, об ощущении, что я веду себя неправильно. И, наверное, никто не умеет об этом спросить. Даже те, кто мог бы, не знают, как подойти к проблемам, волнующим людей вроде меня. С тобой тоже так было? Может быть, никто не знает никого другого настолько хорошо, чтобы за него волноваться, или не хочет показаться бестактным, или не видит достаточно веских причин задавать вопросы. В любом случае, если кто-то и спрашивает, я не знаю, с чего начать: с моей матери и того, что с ней произошло, с тебя, с дяди Амира, с моего переселения сюда, с того, как противны мне эта жизнь, эти места, это жалкое прозябание?
Думаю, если кто-нибудь спросит, я улыбнусь и постараюсь замять дело. По крайней мере, к этому я хочу себя приучить. Легче солгать или уйти от прямого ответа, рассказать что-нибудь про воскресный отдых на берегу моря, или про дорогу в школу, или про большие дожди. Я восхищался большими дождями с ужасом, который не могу объяснить даже самому себе: этот первобытный свет, пропитанная водой земля, которая будто вот-вот соскользнет с края мира, лягушачье кваканье в темноте. Наверное, у тебя в Куала-Лумпуре бывают дожди еще сильнее.
Окончив университет, я остался в Брайтоне. Ехать домой было слишком далеко, и к тому же я не заслужил на это права, потому что за годы, проведенные в чужой стране, еще ничего не достиг. Если бы я вернулся без гроша и несолоно хлебавши, мне пришлось бы сдаться на милость любовника моей матери, человека, чье имя я не мог заставить себя произнести; он подыскал бы мне работу, охомутал бы меня и поставил в свою конюшню. Я мог возвратиться в Лондон, но после Брайтона мне претили грязь, хаос и суета огромного города. Так что я решил оттянуть неизбежное и еще немного пожить здесь.
За последние годы я превратился в настоящего скопидома. Я старался это скрывать, но на самом деле считал каждый пенни и откладывал все что мог. Я покупал дешевую одежду и носил ее, пока она не истиралась до дыр. Я отказывал себе во всем, без чего мог обойтись, и со стоическим упорством сберегал заработанное. В таком самоотречении была своя прелесть. Решение переехать в отдельную квартирку далось мне нелегко, но я не мог больше терпеть шум и грязь общежития на Файвуэйз. Поначалу я поставил своей целью накопить столько, чтобы иметь возможность улететь домой, если здешняя жизнь станет невыносимой. Это было следствием паники, охватившей меня, когда я приехал в Лондон, чтобы жить под покровительством дяди Амира и тети Аши. Едва начав замечать самодурство своих покровителей, я перестал чувствовать себя в безопасности. В первое время цена билета домой казалась заоблачной, но я годами откладывал фунт за фунтом, глядя с тайным ликованием, как прирастает сумма моего банковского счета, и к окончанию учебы уже накопил больше, чем стоил билет на родину.
Я написал матери:
