Не нравилось отцу и мое увлечение кинематографом. В детстве я обожал кино. Отец же видел в нем только растленность и порчу,
Все знали этого цензора в лицо — громогласный и трусливый, он запрещал все, что могло не понравиться начальству: никакого Синдбада, Аладдина и Али-Бабы, поскольку режиссеры этих фильмов не представляли себе их героев без тюрбана, а это попахивало ностальгией по низверженным султанам; никаких шелковых халатов, развевающихся бород и целования кончиков пальцев по той же причине; никаких шпионских триллеров, поскольку злодеи в них всегда русские, а русские теперь наши друзья; никаких искателей приключений из Британской империи, поскольку британцы вечно корчат из себя высшую расу и всегда побеждают своих туземных оппонентов; и никаких темнокожих без одежды, поскольку без нее они выглядят дикарями. Вместо всего этого нас в изобилии потчевали индийскими музыкальными мелодрамами, героини которых каждые пять минут ударялись в энергичные танцы, утомительными китайскими операми, где маленькие тонкие китаянки с густым макияжем верещали целыми часами, и итальянскими киноверсиями греческих мифов с полуголыми богатырями и аляповатыми спецэффектами. Не все, но многие из этих фильмов были откровенной чепухой, а какие-то, недоступные пониманию, тянулись бесконечно (русские), но и это меня не отпугивало. Я выбрасывал деньги на ветер, но не такие уж большие. Меня приводил в восторг полутемный зал, вспыхивающие на экране картины и то, что можно выйти из одного мира и вступить в другой, а через пару часов вернуться обратно.
Но мой отец осуждал не только кино. Ему не нравились мои друзья — точнее, те, с кем я начал водить компанию, когда совершил побег из его мира, шумные юнцы, которые громко смеялись и, бродя по улицам, куражились на грани приличия. Отец называл их хулиганами, но это была неправда. Они всего лишь прикидывались хулиганами, валяли дурака, изображали из себя испорченных. На самом деле мой отец имел в виду, что они не ходят в мечеть, и это была правда. Пререкания между отцом и сыном, пожалуй что, неизбежны в любой семье, и, будь я умнее, я сказал бы себе, что когда-нибудь мы над этим посмеемся. Но я не был умнее, мне шел семнадцатый год, и я жил в краю, где отцы привыкли не давать сыновьям спуску. Я хорошо знал своего отца и понимал: он считает, что у меня есть святая обязанность почитать его как родителя и добродетельного человека, и ждет от меня полного подчинения. Вот как я смотрел на происходящее между нами, хотя, возможно, такое всегда происходит между отцами и сыновьями.
