После того как мы получили билеты, мать раздала все, что не могла взять с собой, нашим соседям и знакомым. Билеты нам принесли домой: их передавали из рук в руки, пока они не добрались до нас из самого Дубая. Почему? Чтобы власти не узнали о наших планах. В то время все были так озлоблены, что какой-нибудь чиновник мог запросто порвать наши билеты без всякой причины или, если бы у него хватило умения и смекалки, продать их на сторону. Еще отец прислал немного денег для меня, и их тоже пришлось передавать через доверенных лиц, иначе они никогда не дошли бы по адресу. Мать оставила мне на память и хранение драгоценности из своего приданого: четыре золотых браслета и цепочку. Она боялась, что их отнимут на таможне перед посадкой. По закону не разрешалось вывозить из страны ничего, кроме кожи на собственной спине да нескольких тряпок, из опасений, что будет похищено национальное достояние. Так что, сам понимаешь, безжалостные таможенники выполняли эту часть своих обязанностей весьма тщательно. Потом, в назначенный день, мы все приехали на такси в аэропорт, я дождался отправки рейса и смотрел, как самолет исчезает в небе, зная, что моя мать и сестры уже не вернутся, и думая, что мы, может быть, никогда больше не увидимся.
В наступившей тишине я слышал, как день сменяется ночью. Было, кажется, около десяти, и отдаленный шум дорожного движения стих, хозяева кафе выключили свои телевизоры с радиоприемниками, и большинство людей, не считая туристов, уже должны были разойтись по домам. Некоторое время папа думал о чем-то своем, а затем испытующе посмотрел на меня.
— Тебе не пора? Не хочешь обратно к себе? Можем продолжить завтра, — сказал он. — И комары, наверно, тебя кусают?
— Нет, не кусают, — солгал я.
— Сейчас я их потравлю, — сказал он. — Давай выйдем, продышимся.
Он встал, закрыл окно и велел мне подождать снаружи, пока он обрабатывает комнату спреем. Потом мы вышли прогуляться, чтобы дать яду сделать свое дело. На улице горели фонари и еще работали редкие магазинчики с дешевыми продуктами для бедноты: черствым хлебом, рыбными консервами и сгущенным молоком. Мы прошлись немного по тротуару и вернулись по другому, перешагивая через мусор и сложенный инвентарь уличных торговцев. В одной нише перед дверью кто-то лежал — смутный ком под циновкой — и, когда мы проходили мимо, окликнул отца по имени. Это был сторож, охранявший ряд магазинов и ветхие лотки продавцов. Он сам назначил себя на эту должность, а взамен ему было где спать, и владельцы лавок поутру давали ему скудные гроши на завтрак. Мы переступили через грязную сточную канавку, пересекли безлюдную мостовую и вскоре снова очутились в папиной комнате. Я сел на коврик, прислонившись к стене, и стал ждать, пока он возобновит свой рассказ.
Незадолго до отъезда матери с сестрами, всего через несколько месяцев после окончания школы, я устроился на работу в Водное управление. Это была эпоха самопожертвования в интересах родины. У Соединенных Штатов и их друзей были Корпус мира, VSO, Dan Aid[73] и другие благотворительные организации, у Советского Союза и Кубы — юные пионеры, марширующие в форме и готовые служить партии и народу, а многие африканские страны, недавно ставшие независимыми, создали свои волонтерские программы, направленные на воплощение идеала дисциплины и служения обществу. Государственная программа, в которой довелось принять участие мне и моим ровесникам, называлась добровольческой только для красоты, чтобы благороднее звучало. На самом деле она была добровольно-принудительной, и вот как это было устроено.
Государство назначало всех, окончивших школу, на должности с минимальной зарплатой, в основном помощников учителей в начальных школах, чтобы хоть как-то заменить уволенных пожилых учителей вроде моего отца. Когда Министерство образования забирало свою долю, остальных выпускников распределяли по другим местам: в городские правительственные учреждения, или в армию, если они признавались политически благонадежными и физически крепкими, или в студенты, если у них были хорошие связи и им улыбалась удача. Мне повезло, потому что у отца моего друга Юсуфа, того самого, с которым я играл в карром в игровой комнате Молодежной лиги, хватило влияния, чтобы удалить наши имена из списка Министерства образования. Все получилось просто: Юсуф сказал пару слов отцу, а тот уладил дело с помощью одного короткого телефонного разговора. Юсуф попал в Министерство иностранных дел, где работал его отец и где сам он собирался делать карьеру, а меня отправили в Водное управление — может, и не так шикарно, зато недалеко от дома.
