Совет Апостолов временно пришлось отложить в связи с чрезвычайностью положения, так что временно Вильгельм оказался на свободе и теперь медленно брел вдоль коридора, держась рукой за стенку. Он не хотел идти на боевую миссию с пустыми руками, и даже если эта вылазка будет последним, что осталось ему в этой жизни, он твердо вознамерился пройти свой путь с достоинством Светлого Стража. Такой шанс выпал ему впервые, и пренебрегать им Вильгельм не собирался.
С этой мыслью он свернул в одну из комнат, пройдя мимо ржавых ангельских доспехов тысячелетней давности. Там Билл толкнул дверь и забрел в оружейную, с трудом пробираясь сквозь горы нагрудников, всяких цепей и мечей. Он припоминал, как Давид заставлял его ходить на уроки обращения с оружием, и эта была второй из дисциплин, которая не отталкивала Вильгельма, как хоть та же арфа. Сейчас эти навыки вполне могли пригодиться ему. Юный Хранитель поковырялся в горке колюще-режущего, пытаясь найти в ней хоть какой-нибудь меч, который было бы легко держать в руке. Пальцы его решительно скользили по холодным клинкам, красивым рукоятям, перебирая их. Наконец он остановил свой выбор на длинном, легком, тонком, как жало, оружии. Юный Ангел сделал пару движений, со свистом рассекая воздух. Забавно, как меч вдруг придал ему уверенности в том, что он собирался сделать. Он собирался найти этих тварей, которые посмели трогать своими ручищами то, что им не принадлежало, и медленно, глядя им в глаза, вогнать клинок прямо промеж их ребер. Он хотел видеть, как Демоны хрипят и задыхаются в своей кислоте, которая заменяла им кровь, и, умирая, жалели о том, что они притронулись к его смертному.
Пока он размышлял, дверь за его спиной открылась, и Симония тихо зашла в комнату, присаживаясь на подлокотник высокого резного кресла. Билл увидел ее отражение в сверкающей глади клинка.
Там, в Зале, мама сидела с каменным выражением лица и такими обеспокоенными глазами, что Билл впервые за все время почувствовал укол совести. Он вполне принял бы, если бы и она отвернулась от него и не захотела говорить с ним никогда больше.
— Вильгельм, я тебя не узнаю. Ты беспокоишь меня, мальчик мой, — Симония устало посмотрела на своего сына. — Ты мне ни слова не сказал за все это время, пробежал мимо меня, как мимо пустого места.
Билл обернулся к ней, глаза его были опущены в пол. Он действительно не сказал ей и пары фраз. Наверное, боялся услышать разочарование.
— А что тут скажешь. Все говорит само за себя. Весь разговор в Зале ты слышала. Ты хочешь от меня объяснений? — ровно пробормотал Ангел. Он сделал шаг назад и прислонился к подоконнику. У него совершенно не было настроения сейчас выслушивать очередные нотации, ему и без этого стало уже достаточно хреново.
— Неплохо бы объяснить, это я согласна, — Симония увидела, что лицо сына исказилось гримасой недовольства. — Но тебе сейчас явно не до этого, я так думаю. Ты мне расскажешь что случилось? Я ведь не слепая, вижу, что ты очень сильно изменился.
— Что случилось... Твой братец — слепая свинья, не замечающая очевидного. Он узколоб и однобок, и во многом это из-за его приказов мы потеряли Амулет. Это достаточная причина для моей печали?
Билл вкрутил кончик меча в пол, оставляя там лунку промеж плиток. Симония поджала губы. Все это она знала и так.
— Я говорю не о нем, а о тебе. Расскажи мне, что с тобой случилось, что ты стал такой… Взрослый? Передо мной стоит словно кто-то другой. Я давно не видела тебя, но что-то мне подсказывает, что не жизнь во Дворце сделала с тобой это!
Конечно, кто, как не мать, может разглядеть правду. Билл вздохнул. Симонию обманывать он не хотел, да и вряд ли это получилось бы.
— Мам, мне осточертела эта Райская жизнь. Тут так скучно, что я себе уже места не нахожу. Давид тебе, несомненно, нажаловался на все мои выходки, да ты и сама слышала про последнюю! Ты ведь и сама знаешь, я не принадлежу всему этому миру, никогда ему не принадлежал, — грустно пробормотал юный Ангел. — Я был так счастлив, когда он пинком под зад отправил меня на землю! Я не видел Дворец — и это было прекрасное чувство! Самый лучший подарок, который мог совершить мой дядя!
— Вильгельм, понимаешь, что ты можешь никогда не вернуться туда? Как бы ты ни привязался к этому месту, мне подумать страшно, к чему приговорит тебя Совет за твою провинность!
