А Шурочка — ноль внимания: не больно-то надо, что парторг думает. Поперхнулась дымом, закашляла, покраснела и, искоса поглядывая на столовую, замечала, как в окна глазеют на них девки — то одна шнырнет, то другая. Интересно, как они после с Авдей Авдеевичем на нее станут!.. Раззадорив себя, гримасничая и с ужимками, она слишком «по-модному» перекидывала ногу на ногу и заголяла литые колени, щурилась на Алимушкина, как кот на сметану. И нет-нет, да и замирало с перепугу сердечко, — Шурочка ожидала, что Алимушкин резко одернет ее и начнет свой душеспасительный разговор. Он же словно затем и пожаловал, чтобы беспрестанно курить возле нее и с ненужными подробностями рассказывать о делах стройки. Ладно еще, когда говорил о рытье котлована, об отсыпке дамбы, о бурении и проходке отводного туннеля в скале, — эти работы Шурочка кое-как представляла, поскольку бывала на участках, видела, кто что делает, и знала, как трудно достается проходчикам выемка долерита, — она даже и слово запомнила, как называется эта крупнозернистая скальная порода, в которой они роются, как муравьи. Но когда Алимушкин заговорил о психологическом климате на стройке, как утомляет людей однообразие и нервотрепка по пустякам, она и вовсе с недовольством посмотрела на него: зачем ей все это?! Что она, плохо кормит?! Жалуется, что ли, кто-нибудь?! «Худой, — с жалостью вдруг подумала о Петре Евсеевиче, — откормить бы тебя, отпоить парным молоком…» И почему-то представила его учетчиком бригады в Красных Двориках, как ходит он на зорьке по делянкам, косит траву, в обед ребята приносят ему узелок с огурцами и печеными яйцами, а вечером он приезжает верхом в правление, мелом записывает на доске выработку бригады, курит с мужиками тонкие папиросы, ругает войну и по праздникам пьет самогонку… Но мысль, похожая на яркое видение, оттого яркое, должно быть, что несбыточное, — ведь сама Шурка не нашла себе такого Алимушкина, а этот даже и на коленки ее не глянул, — скоро прошла. Сладко-то и думается всегда коротко, а что же за жизнь говорить!.. Шурочка затаенно вздохнула.
— Видишь, Шура, — повторил Алимушкин, — все переплетается… У каждого своя работа, а друг от друга зависим. Люди стараются, но иногда посмотришь — и, как говорят технологи, допуска не сложились…
— Кормить надо, вот и работать будут! — сказала Шурочка просто, чтобы поддакнуть, не молчать зря.
— Кормить? — засмеялся Алимушкин. — Это, Александра Михайловна, по твоей части. Что тут еще придумать можно?
— Мо-о-ж-но, — протянула Шурочка, — если захотеть…
Петр Евсеевич опять улыбнулся: он не ошибся в своих предположениях, Почивалина с норовом, но серьезный человек на серьезный разговор отзовется.
Шурочка же подумала, что он не злой, обиды на нее не держит, хотя мог бы и постыдить за грубость. И ей как будто стыдно сделалось, что она сидит и чванится перед ним. Подавив стеснение, она рассказала, какой у нее план есть, но хватило ума промолчать о столовских неурядицах, о ссоре с Авдей Авдеевичем.
— А ведь вы, Шура, — Алимушкин погрозил ей пальцем, — водите меня за нос, вот что я вам скажу! Почему в партком не пришли?
Она угнулась, промолчала.
— Все ясно. Думала — сама… Стоит захотеть — одним махом все переделаю!
И оттого, что так оно и было, Шурочка кивнула.
Алимушкин засмеялся — одобрительно, как показалось Шурочке, весело. Он смотрел на нее с интересом и уже без объяснений догадывался, почему Авдей Авдеевич встретил Шурочкино предложение в штыки. Эту тему пока не стоило трогать, и он, обнадежив Шуру в главном, пообещал ей свою поддержку: заодно будем, вместе. Только не робеть!..
— Да я бойкая, — смутилась Шурочка, — это я сейчас что-то…
— Подрастерялась!.. — добавил Алимушкин. — Ну ладно. А еще вопрос, в расчете на откровенность, можно?! — спросил он.
Она пожала плечами, но вроде обмерла.
— Зачем это тебе все, Шура?!
— Что?! — не поняла она.
— Разве меньше будет хлопот?..
— А у вас?! — вспыльчиво переспросила она.
Он задумался, как бы между прочим заметил:
— Добро не совершается из корысти…
— А понимайте, как знаете, — обиженно перебила Шурочка. — Только я выгоды не ищу!
Она, оказывается, могла быть вспыльчивой.
— Помилуйте, Шура, — Алимушкин сконфуженно посмотрел на нее, — я вовсе не о вас говорил… Я просто убежден в этом, как и в том, что добро всегда связано с пользой.
— Не знаю, куда вы клоните, — сухо возразила она.
— Да ведь если бы выгодно было Авдею Авдеевичу, он бы уцепился за вашу идею?
— Хлопотно…
— Вот-вот, и я о том же! — подхватил Алимушкин. — Почему одним хлопотно, а другим нет?
— Другим — потому, что за них партия ручается, а остальные — каждый за себя сам…
Шура думала, что она очень метко ему ответила и что она, может быть, никогда в жизни так не говорила. Алимушкин почему-то не прервал ее поспешным возражением, терпеливо слушал.
— А вот, — продолжала она запальчиво, — вот все говорят: должны, должны… На каждом шагу слышишь, и по радио, и в газетах… Мы должны, мы обязаны… «Мы» — я понимаю — это такие, как я… А вы секретарь… И скажите теперь: вы сами-то должны кому или только за чужими счет держите?!
