Он собирает оружие и относит его на стойку для возврата, сдав под подпись оставшиеся патроны. В кафе мы быстро перекусываем и, заехав ко мне домой, устремляемся на выезд из пыльного, раскалённого города. По тому, что Тим не заскочил к себе, делаю вывод, что он был уверен в своей победе. Хитрый лис.
– Мам Свет, – звоню самому близкому человеку. – Ночевать сегодня не приду. Еду с Тимуром за город.
Можно и не предупреждать, так как Светлана практически переехала к Илье и всё свободное время обживает холостяцкую берлогу, готовясь через две недели стать Бороновой, но я всё равно это делаю, чтобы не давать ей повода волноваться.
– Хорошо, солнышко. Отдохни как следует.
Тимур нравится и ей, и Илье, который в первую очередь «пробил» всю его подноготную. Серьёзный косяк по молодости, отработанный четырьмя годами военной службы, и примерное поведение последние два года дали Илье возможность расслабиться и не вставлять палки в колесо дружбы между нами.
Пекло августовского дня продавливает стёкла, сталкиваясь с прохладной отдачей кондиционера. Дорога занимает два с половиной часа, и только у реки, в тени размашистых ив становится божественно хорошо. Всего собралось двенадцать человек от девятнадцати до тридцати лет различных профессий и статуса в обществе. Наблюдаю за всеми, стараясь понять, что объединяет их в одну тусовку. Шеф-повар, инструктор по аэробике, владелец магазина строительных материалов, студентка дизайнерского факультета. Они все такие разные и так тесно, по-дружески общаются в этой компании.
– Пойдём окунёмся, дружбан, – хватает за руку Тим и тянет в сторону пологого спуска к воде. – Купальник надела?
– У меня нет купальника, – выдёргиваю руку. – Я не собиралась купаться.
Как объяснить, что моя кожа далека от совершенства? На спине и животе рубцы от рваных порезов разбитой бутылкой и ножами, на внутренней стороне бёдер и груди белёсые звёздочки от бычков. Я до сих пор чувствую смрад палёной плоти и слышу треск разрываемой кожи, когда зависаю перед зеркалом на отметинах прошлого.
– Как это не собиралась? – возмущается Тимур. – Когда ты последний раз мочила задницу?
Последний раз? В той жизни, когда мама ещё была жива, когда я не знала вкус предательства, когда на моём теле отсутствовали уродливые подписи кровавой ночи. Давно…
– Хорошо. Поплаваю в этом, – закатываю глаза, понимая, что снова проигрываю.
Вода приятно охлаждает, а футболка и спортивные штаны противно липнут к коже, но забытая радость от ощущения детства, от воспоминаний беззаботного плескания в речке сглаживают весь дискомфорт от ткани. Нужно будет выбраться сюда ночью, чтобы прочувствовать обволакивающую мягкость прохлады на обнажённое тело.
– Задержи дыхание, – предупреждает Тим, подхватывает, приподнимает и кидает в воду, разбрасывая вокруг фонтан брызг.
Выныриваю и запрыгиваю на него со спины, издавая победный клич. Тимур поддаётся, уходит на дно, подплывает под ноги и затягивает под толщу пузырящейся водной глади. Мы как дети плещемся, топим друг друга, кричим и смеёмся, а время будто вернулось назад – туда, где я была счастлива.
– Нужно переодеться, пока не простыли, – бросает Тим и ведёт меня к небольшому домику, состоящему из двух крохотных комнаток. – Эта твоя, а эта моя. Поторопись. Ребята уже приготовили плов.
С трудом стаскиваю мокрую одежду, растираюсь полотенцем, разгоняя мурашки, высыпавшие на коже, надеваю сухое бельё и замираю от хриплого голоса Тимура.
– Что за хрень?
Он заторможенно подходит со спины, невесомо проводит по рваным шрамам, матерится себе под нос и разворачивает к себе. Сейчас его меньше всего интересуют мои прелести, так как его глаза прослеживают замысловатый рисунок на груди и животе.
– Что с тобой случилось, Рина? Кто это сделал?
Он тяжело выдавливает вопросы, прорываясь через ком, скопившийся в горле, и трясущимися пальцами прощупывает выпуклые рубцы, а я не могу пошевелиться, переживая вновь то, что тогда случилось.
Глава 20
Что случилось? Об этом больно вспоминать и так же больно писать. Смогу ли я когда-нибудь рассказать об этом? Вряд ли. Это невозможно выговорить, сложно связать в слова, трудно сплести в фразы. Бумага стерпит всё, поэтому этот рассказ я доверяю только ей.
Завтра маячил мой день рождения. Восемнадцать лет, пропуск во взрослую жизнь. Взрослую и осиротевшую. Два с небольшим месяца, как мамы не стало. Самый тяжёлый период в моей жизни. Когда погиб отец, мне было больно и тоскливо, но детская психика легче справляется с горем, и у меня оставалась мама. Сейчас к боли и тоске добавилось одиночество и страх. Страх остаться совсем одной. Страх не справиться.
Волковы старались, поддерживали, обнадёживали крепким плечом и родной помощью. Я велась. Как дура. Цеплялась за призрачную надёжность, за ложную семейность. Может, благодаря этому я и пережила этот кошмар, окончила школу, сдала экзамены, планировала через две недели подавать документы в московский университет. Потихоньку двигалась вперёд, осознавая своё взросление.