Она с таким пылом делилась своими планами, что, отключив звук, можно было представить, как Оля признаётся мне в любви. Щёчки покраснели, глазки заблестели, а губки быстро двигались, перебивая дыхание. Коснулся пальцем губ, и они замерли, изогнувшись в плавную букву «О». Безумно захотелось наброситься на них, всосать, завалить Олю на облупившийся паркет, содрать застиранное платье, в котором она ходит второй день подряд, сдёрнуть трусики и ворваться, наконец, в узкое лоно. А потом двигаться, двигаться, двигаться, пока не посыплются звёзды… Но не сейчас… Сейчас нельзя… Сначала приручить, влюбить, а затем нежно взять и никогда не отпускать.
– У тебя руки разбиты, – шепнула, разглядывая кулаки. – Нужно промыть раны. Подожди. Я сейчас.
Ольга выскочила за дверь и вернулась через пару минут с тазиком, наполненным водой, и с пузырьком йода в зубах.
– Садись, – кивнула на раскладушку, а сама села на пол рядом, расположившись лицом напротив паха, болезненно пульсирующего от возбуждения.
Пока Оля промывала и смазывала раны, я представлял, как она расстёгивает ширинку, преданно заглядывая в глаза, проводит прохладной ладошкой по раскалённому члену, облизывается и касается язычком изнывающей головки, проходит им по всей длине, скользит по набухшим венам и накрывает губами, насаживаясь сладким ротиком на него.
Закончив с обработкой, Оля поила меня самым отвратительным и самым прекрасным из её рук чаем, кормила пряниками, которые я на дух не переваривал, но, глядя ей в глаза, съел целый пакет, рассказывала о своей жизни в детском доме. Оказывается, до двенадцати лет она жила в благополучной семье, где её любили и баловали. Родителей она потеряла под колёсами грузовика, когда те переходили дорогу. Подвыпивший водитель выскочил на переход, подмяв четырьмя тоннами отца и протащив на бампере с километр маму. Других родственников не оказалось, и маленькая девочка оказалась круглой сиротой.
В отличие от неё, я был сиротой при живых родителях. Отец всё моё детство проработал в консульстве Ирана, а мать создавала ему уют, оставив сына, то есть меня, под присмотром строгой, вечно орущей на всех бабки. Бабка Азира умерла четыре года назад, и родичам пришлось вернуться. Лучше бы не возвращались. Меня сразу взяли в оборот, решив додать всего, что недодали за время отсутствия. Мама принялась активно окружать удушливой любовью, а отец вцепился в глотку в воспитательных целях.
Вечером солнечная девочка проводила меня до двери, я неуклюже мазнул её по щеке, а утром ждал у подъезда, чтобы проводить до института. С этого дня мы стали встречаться каждый день, расставаясь только на пары, её дерьмовую работу и на ночь. Я стал заполнять её комнату недостающей мебелью, споря до крика с её упрямыми отговорками, и уже через месяц помещение стало походить на жилое. Покупку нового дивана отметили на нём же.
Оля дрожала, когда я снимал с неё платье, жадно целуя губы, шею и скользя ниже к аккуратной груди. Какие сладкие у неё были соски, так перекатывались на языке, что меня трясло от возбуждения. А когда я спустился к сосредоточию женственности, стянул простые, хлопчатобумажные трусики, зарылся в нежные складочки и опьянел от её запаха, от её одуряющего вкуса, от её невинности, стеснительно подрагивающей на моём языке. Никогда раньше не делал этого, а тут накрыло, да так, что не мог остановиться.
Оленька стонала, выгибалась, то пыталась сжать ноги, то расставляла их широко, а потом забилась в оргазме, поскуливая и царапая мне шею. Меня выворачивало от нетерпения оказаться в ней, сдавливало яйца, когда водил головкой по влажной киске, скручивало, когда не спеша проникал внутрь, колбасило, когда резко подался вперёд и заполнил собой полностью.
Оля только ойкнула, напряглась, закусила зубками губу и закрыла глаза, потихоньку расслабляясь. А дальше я оказался в раю, скользя в убийственной тесноте, сжимающей до томительной боли, выплёскивая своё семя, рыча и метя свою женщину.
Ночь я провёл у неё, а затем следующую ночь, а за ней ещё и ещё. Через месяц Ольку затошнило, пропал аппетит, а тест показал две полоски. Я настолько растворился в ней, что совсем забыл о предохранении, привыкнув оставлять эти проблемы на решение предыдущих баб. Но те были просвещённые, а Оля совсем неопытная, неискушённая.
Что я испытал тогда? Страх. Второй курс, полная материальная зависимость от отца, всего двадцать один год. Что делать? Как из этого выбираться? Ну зачем мне такая обуза и так не вовремя? Ладно лет через пять-шесть, когда будет хорошая работа по блату, своё жильё отдельное, появится желание делиться с женой, с ребёнком. Но сейчас…
Я даже решил уговорить Олю на аборт, пока врач не сказал страшную вещь. Возможное бесплодие после прерывания из-за конфликта резус-фактора. Оленька смотрела на меня своими оленьими глазами, сдерживала слёзы, вгрызалась в костяшку указательного пальца и ждала… Я не смог поднять неприятную тему, обнял, вдавил в себя и прошептал:
– Нам нужно пожениться. У малыша должна быть полная семья.
Глава 3