– Главное – разобраться, а потом всё пойдёт, как по маслу, – советовала ей Сабина.
– Ты попробуй разобраться в этих иероглифах! Я ничего тут не понимаю!
– А хочешь, я возьму на себя ателье? Меня мама и бабушка научили шить. Я это дело люблю, – предложила Элеонора.
– Да забирай его себе!
Гизела была в отчаянии. Она совершенно не была способна заниматься торговлей. Она почти плакала над платёжными документами, понимая, что не в состоянии всё это осилить. Поплакав два дня и две ночи, она сгребла в кучу все счета и стала каждый из них внимательно изучать.
– Пожалуй, начнём с ревизии, – пробормотала она. – Надо сделать ревизию товарных запасов.
Начались трудовые будни разведчиц. Для них это были ужины в компании немецких офицеров, развлечения в ресторанах и офицерском клубе, долгие застолья и задушевные разговоры. Им нужно было стать своими, чтобы немцы им целиком доверяли и не боялись при них вести свои разговоры. Непринуждённая обстановка в ресторане делала своё дело. Девушки заранее решили, что романов заводить не будут, поскольку если каждая из них будет с каким-то мужчиной, то остальные отойдут от них. То есть разведчицы потеряют их для себя. А им нужно было пребывать в центре внимания, чтобы вокруг всегда были восторженные мужчины, каждый из которых может стать объектом для их деятельности. Они должны быть одиноки, чтобы каждый немецкий офицер мог мечтать завоевать их, а девушкам станет удобнее подбираться к их тайнам.
Вальяжно развалившись, офицеры германского рейха рассматривали полуголых девиц, танцевавших для них. Периодически они бросали какие-нибудь фразы, означавшие, что им нравится. Присутствие за столом девушек-фольксдойче сдерживало их от порывов сделать что-нибудь неожиданное. Хотя выпивка делала своё дело. Они становились развязнее. Но как только что-нибудь непристойное слетало с уст кого-либо из них, штурмбанфюрер Зауэр ту же останавливал его:
– Господа, с нами женщины! Будьте корректны.
Когда танцовщицы завершили танец и упорхнули, возникла пауза. Когда всем показалось, что она слишком затянулась и слышались лишь нетрезвые голоса и стук вилок и ножей о тарелки, Элеонора поднялась и подошла к роялю. Она давно не играла. Для начала она немного размяла пальцы, пробежавшись гаммами по клавиатуре, потом – арпеджио. Надо было не только дать зарядку пальцам, отвыкшим от игры, но и приноровиться к новому для себя инструменту. Кажется, гаммы звучали несколько дольше, чем их готовы были слушать. Она услышала за спиной насмешливо-хмельное:
– Больше ничего не умеешь?
Пальцы вновь были послушны ей, они бегали по клавиатуре быстрее, чем её мысли успевали осознать происходящее. Она помнит эту лёгкость, с которой она выступала в музыкальной школе на экзаменах, когда музыка уносила её, парила в поднебесье. Казалось, это чувство уже никогда не вернётся. Но вот сейчас, здесь, среди немцев, Элеонора снова испытает это чувство парения с музыкой.
Мощные аккорды ворвались в пространство. Все притихли. Они узнали эту музыку.
– Боже мой! – прошептал оберфюрер Киршнер. – Это же Вагнер! Любимый композитор фюрера!
Элеонора играла мощно, вкладывая все свои чувства в свою игру. Вспоминая блокадный голодный и холодный Ленинград; себя, маленькую советскую девочку, выполняющую у балетного станка хореографические упражнения; потом чуть подросшую себя за фортепиано в музыкальной школе; маму и бабушку, оставшихся в Ленинграде… Она играла «Кольцо нибелунга», отрывок из последней его части «Гибель богов». «Вот вам, гады, получите, всем вам погибель придёт, хоть и считаете себя богами сейчас, но расплата настанет и сдохнете все», – зло думала она, вкладывая всю силу своих эмоций в пальцы, бьющие по клавишам рояля.
Слушатели, позабыв обо всём, с трепетом слушали пианистку. Вложенные ею чувства они восприняли по-своему – думали, что она так переживает то, что написано автором. На самом же деле Элеонора вложила в свою игру всю ненависть, накопившуюся к врагу.
– Бра-во! Бра-во! Бра-во! – стоя скандировали все присутствующие, когда она закончила играть. Любимого композитора вождя немецкого Рейха можно было приветствовать только так.
Элеонора стушевалась, она не ожидала такого приёма своей публики. Она смущённо протиснулась к своему столику. При этом все, мимо кого она шла, пытались схватить её за руку, кто пожать, кто поцеловать.
– Вы были непревзойдённы! – восхищались вокруг. Элеонора наконец пришла в себя и благосклонно принимала комплименты.
– Это же надо – здесь, в этой глуши, так далеко от Берлина мы услышали Вагнера!
– Так это же немецкая фройляйн! Чему тут удивляться!
– Да уж какая там немецкая фройляйн, – недовольно пробурчал штурмбанфюрер Беккер. – Все они советские, все они пропитаны сталинской пропагандой.
Впрочем, его мало кто слышал. Все восторгались её игрой, её талантом, её красотой.
– Изумительно! Как вы играли! Это было бесподобно! Волшебно! Упоительно! – неслось со всех сторон.
– Где вы так научились играть?
– В музыкальной школе. Я ещё и балетом занималась в балетной школе, – ответила Элеонора.