– У тебя такая красивая посуда, – сказала она, – я в концлагере уже отвыкла от такого.
– О, да, – согласилась с ней Элеонора, – это майсенский фарфор, здесь, в Саксонии, недалеко отсюда фабрика находится. Я часто хожу любоваться – в магазинах стоят сервизы на любой вкус. Саксонский фарфор очень ценится, даже в Эрмитаже у нас есть коллекции из Майсена. Вот видишь, – она перевернула чашечку и показала на дне две скрещённые сабельки, – это эмблема майсенского фарфорового завода. У нас дома тоже дома был сервиз «Шоколадница», его моей бабушке на свадьбу подарили. Она его очень берегла, всё было в целости-сохранности, ничего не разбито. Но когда в Ленинграде наступил голод, пришлось его обменять на продукты… Когда всё закончится и мы будем уезжать домой, купим себе по сервизу. А сейчас расскажи, как ты попала в концлагерь.
Вера рассказала о том, как они действовали в Пскове, о том, что погибли Урсула Шварц и Валя Стадникова, а о Миле ничего не известно.
– Меня взяли на КПП. У меня были документы на имя Надежды Кошкиной. Я, кстати, в лагере тоже под этим именем числилась. В аусвайсе какой-то отметки не было. Пытались они выяснить, что я – именно та самая Алевтина Косарева, которая отравила офицерьё в ресторане и устроила там взрыв. Судили-рядили, искали свидетелей, а потом решили, что лучше меня не вешать – толку от этого для Рейха мало, а отправить меня в лагерь, чтобы работала на благо их любимого Рейха. Вот так я и оказалась здесь.
– Вот и хорошо, – ответила Элеонора. – То есть, хорошо, что жива осталась. Отъедайся, отращивай шевелюру и будешь моей связной.
Она вкратце рассказала о себе, о том, как стала фрау фон Лаубе и как оказалась в Германии. И о том, что не просто так тут сейчас живёт.
– Мы ведём разведывательную деятельность и подпольную работу в тылу у немцев, – говорила она. – Ослабляем их позиции. Будешь с нами?
– Конечно, куда же я денусь. Пока идёт война, пока мой народ воюет за свою свободу, буду и я стоять до последнего. Тем более что у меня теперь с ними свои счёты: Валя, Урсула, концлагерь…
И всё же, всё же…
– Но как же я устала от всего этого! – воскликнула Вера. – Нас в концлагере бомбили американцы: почему-то цеха, в которых мы работали, они не трогали, а вот на наши бараки сбрасывали бомбы. А нам и спрятаться некуда. Прижмёмся друг к другу в бараках и сидим, трясёмся – обидно погибнуть перед самой победой, ещё и от рук союзников. Когда придёт этому конец? Я хочу домой, к маме! В свою комнату, в свою кроватку…
– Я тоже хочу домой, к своей маме. Ленинград уже свободен, блокада снята. Только живы ли мои мама и бабушка – не знаю. После зимы 41–42 годов очень много людей умерло, это была самая холодная зима за всё время наблюдений, а отопления не было, продуктов не было – Бадаевские склады разбомбили, выдавали по маленьким кусочкам хлеба, по 125 граммов. Люди падали от голода на улицах, умирали[33]… Поэтому они отправили меня оттуда, чтобы хоть я осталась жива, а сами – ни в какую.
– Когда же весь этот кошмар закончится?
– Думаю, уже скоро, – ответила Элеонора. – Наши активно наступают. Они уже в Польше. До победы осталось меньше, чем прошло. А пауки в банке уже начали жрать друг друга. 20 июля было покушение на Гитлера. Участвовали в нём высшие чины Рейха. В его ставке «Вольфшанц», в Восточной Пруссии, было назначено совещание. Одним из участников его был граф Клаус фон Штауффенберг, начальник штаба армии резерва. Он принёс взрывчатку в портфеле и оставил его, а сам вышел, сославшись на телефонный звонок. Отойдя на приличное расстояние, он увидел взрыв в ставке и решил, что Гитлер убит. Штауффенберг вылетел в Берлин и стал всех убеждать, что фюрера нет, тут же взял бразды правления на себя, начал арестовывать преданных Гитлеру людей. Однако тот оказался жив, взрывом ему разорвало в клочья одежду и он оказался без штанов. Погибли четыре человека, было много раненых, а сам Гитлер пострадал незначительно: у него обгорели волосы, была легко обожжена правая нога, частично отнялась правая рука и были повреждены барабанные перепонки. После этого он в истерике кричал, чтобы нашли виновных, а он будет любоваться, когда их повесят на крюках, как мясные туши.