На газонах выстрелили из земли толстенькие зеленые штучки. Наверное, скоро будут цветы. Какая короткая тут зима. Всего прошло чуть больше двух месяцев. Боже мой, почему я это все замечаю? Сейчас бы не видеть, не слышать, не знать. А я цепляюсь взглядом за первые листочки на кустарниках.
Тут в новостях показывают все как есть. Трупы. Кровь. Без купюр. Наверное, потому, что школьные сети отделены от основной. Страшно смотреть, но не смотреть не могу. Надо же знать. Когда тарги вырезали две деревни ундолиан в рамках акции устрашения, Ардан обвинил Таргаш в военных преступлениях, потребовал прекращения огня и пригрозил воздушными атаками.
– Наша противовоздушная обороны выполнит свою задачу! Руки прочь от суверенных прав Таргаша!' – а что еще можно было ждать? В сети много спорили о возможной высадке десанта у Озера. Кричали:
– Вот тогда мы им покажем!
Никакого десанта не было. В считанные часы боевые лазеры ардов выжгли три основные таргашские авиабазы. А у наших ракет дальнодействия не хватает, до Ардана не достать. Их высокоточные ракеты полетели на столицу. Противоракетная оборона работает, иначе тут уже был бы ад. А те, которые долетают, попадают под воздействие магнитоловушек, нарушается целенаведение. Летела на Дом правительства – попадает в жилой квартал. А что Дом правительства? С началом воздушной войны там никого нет, все под землей. Так и живем. На универ пока ничего не упало.
От новостей до новостей. Иногда кажется, что уже больше нет сил смотреть. Наверное, я веду себя, как средневековая горожанка, которая пришла поглазеть на казнь. От ужаса поджилки трясутся, но не отворачивается. Что-то такое война делает с нами, даже с теми, кому повезло. Пялюсь в монитор, покусывая кончик косы. Волосы отросли, стричься влом. И для кого тут делать прическу. Листаю сайты военных сводок. Господи… Нгарт! В полном доспехе из металлопластика, шлем откинут, лицо счастливое, безумное какое-то. Что у него в руке? Останавливаю ролик, чтоб рассмотреть. Это же… это же… голова. Отрезанная. Щелк! Это я выключила комп. Прямо так, сразу. Не могу, не могу больше…
Тогда, в наш последний раз, вынырнув из сладкого, темного, я почему-то заплакала. Слезы текли, сквозь слипшиеся ресницы я смотрела, как Нгарт встает, подбирает с ковра одежду, застегивает рубашку, натягивает серебристый комби. И останавливается, глядя на меня сверху вниз, будто ждет чего-то.
-Ты была самым интересным в моей жизни.
Не лучшим, не прекрасным… Ин-те-ресным. Опять лягушка на курьих ножках?! Экзотика. У меня просто сразу глаза высохли. Хотелось что-то такое сказать, чтоб обидеть, задеть. А пока соображала, он и выдал:
– Я ведь попрощаться пришел. Пойду воевать. Как знать, может, в этом мое ненайденное предназначение.
Ушел не сразу. Еще стоял и смотрел. Не знаю, может, ждал, что я кинусь ему на шею и заору: -Не надо, не бросай меня!
А я не заорала, встала, как есть, растрепанная, и отчеканила:
– Прощай, Нгартад!
И тогда он усмехнулся нехорошо и вышел. Только дверь щелкнула. А теперь вот, с головой кровавой в руке, как варвар какой.
Война из окна. Война из компа. Хочется спрятаться, закрыться в комнате и не выходить. Что-то шуршит. Это ветер теребит отлипший от стекла уголок небольшого плаката. На нем очень натуралистическое фото трупа с выпущенными кишками и надпись: «Чужая, сдохни!» Это уже не первая такая «ласточка». Сначала, не обращая внимания на холодный воздух, врывавшийся в комнату, открывала окно и сдирала их. Сломала ноготь и перестала. Этот висит уже недели две. Не помню, сколько. Выцвел, совсем не страшный, подумаешь, испугали.
Шрррр…шрррр… Пусть себе. Старались люди, прилепляли. Кроме этого звука – ничего. Так тихо, что слышно, как Дан в своей комнате стучит по клавишам. У него старомодная клава, звуковое управление до сих пор плоховато. И вдруг:
– Аааааа.... оууууууу..... – вой раздается откуда-то с улицы или из соседнего дома. Такой я слышала только раз, дома. На десятом этаже умер одинокий старик, и собака выла по хозяину. Вой длится и длится, прерываясь только ненадолго. Иду спросить, не могу больше.
– Дан, что это? – осторожно приоткрываю дверь. Он не любит, когда отвлекают.
– Что? – наставник реагирует не сразу. Снимает наушники и смотрит на меня вопросительно.
– Ааааа.... оуууу – раздается еще пронзительней.
– Это? Нелла воет в соседнем доме, потеряла господина. Детная она, не может уйти вслед. Я уже сообщил в службу Милосердия.
– Можно я пойду к ней?
-Зачем? Не поможешь, а она неизвестно что выкинет. Задерживаются милосердицы, война.
– А они помогут?
– Конечно. Дитя заберут, и тогда она сможет войти в апоптоз. Это не больно, совсем.
-Значит, она умрет! Так просто! Не раненая, не больная! Молодая! Проклятый мир! Проклятая война! – я кричу, кричу, и затихаю только тогда, когда Дан выводит меня на кухню, дает в руки чашку с теплым питьем и тихонько гладит по голове.
Питье не простое, после него на меня накатывает оцепенение, я клюю носом, и уже в полусне чувствую, как учитель несет меня обратно в мою комнату.