Макс сквозь шум в ушах слышит, как Женя уже сам куда-то звонит, о чем-то договаривается, проигнорировав его слова, а у него даже нет сил с ним спорить сейчас. Он просто смотрит, не в силах шевельнуться, на тело последнего близкого человека, который добровольно ушел из жизни, оставив его совершенно одного.
— Да. — Без какой-либо интонации из динамика телефона.
— Привет, Макс. Как дела?
«Нормально»
— Нормально.
— Массажист был?
«Был»
— Был.
— Как себя чувствуешь?
«Хреново потихоньку»
— Хреново потихоньку.
Женя знает содержание этого диалога уже наперед и отнюдь не потому, что научился читать мысли Макса на расстоянии. Последнюю неделю после похорон этот диалог никоим образом не видоизменялся и иногда Жене кажется, что он разговаривает с автоответчиком или автоматом, запрограммированным только на несколько ответов, повторяющихся с определенной цикличностью. Ни слова об отце, ни о чем-либо другом. С этим срочно нужно что-то делать, иначе депрессия Макса начнет прогрессировать все больше. У Евгения почти нет свободного времени и ездить к Максу, чтобы его развлекать, он не может чисто физически, а тот сходит с ума с закрытой дверью в гостиную, в которую — Женя руку готов дать на отсечение — ни разу не заходил с момента похорон отца. Макса нужно как-то вырвать из той трясины, в которую его засасывает с каждым днем. Потому что тот по каким-то причинам даже не предпринимает попыток сопротивляться.
— Я через пару часов приеду. — Вдруг произносит Женя.
На том конце впервые повисает пауза, а не заготовленный ответ, но через несколько секунд Макс отвечает:
— Не нужно. У меня действительно все нормально, а у тебя до фига работы и… — Речь чуть заметно ускоряется, но Евгений ее прерывает.
— Я не спрашивал, Макс. Я просто предупредил. Сегодня я смогу освободиться пораньше.
Не давая Максиму времени на то, чтобы придумать хоть какую-нибудь отмазку, Женя сбрасывает звонок. «Освободиться пораньше» в его случае было бы более правдоподобно, если бы он вместо трех ночи, собирался вернуться домой в час, а не уйти из ресторана в девять вечера. За первый месяц работы расслабиться не получается даже при большом желании. Ежесекундная сосредоточенность на всем сразу и конкретных нюансах — перманентное состояние, не покидающее Женю даже во сне.
И хотя он звонит Максу каждый вечер, он уже давно его не видел. А ему нужно его увидеть. Просто, чтобы убедиться, что это все еще тот Макс, которого он знает, а не неодушевленный робот с примитивной программой.
Решив все первоочередные вопросы и обсудив с Лукасом некоторые рабочие моменты, касающиеся завтрашнего дня, Женя садится за руль в начале десятого вечера и едет к Максу. По дороге мозг работает все в том же, уже привычном, режиме анализа и систематизации вертящихся мыслей, но сейчас они касаются не только работы, а и Максима. Тот не захотел никаких поминок. Был скромный похорон, а затем он просто вынес пакет с едой и выпивкой дворовым собутыльникам отца. Ни слез, ни истерики, ничего. С того самого момента, как они вернулись из больницы и застали повесившегося отца, Макс впал в состояние автоматизма и равнодушия. Жуткое состояние безразличия. Абсолютно ко всему.
Женя сосредоточено следит за дорогой, тем не менее, пытаясь найти в голове хоть какой-нибудь выход, чтобы «оживить» Максима. Окончательное решение формируется за доли секунды, когда перед ним распахивается входная дверь, а на пороге, опираясь на костыли, стоит нечто с глубокими синими кругами под глазами на светлой коже, от чего создается еще более тяжелое впечатление.
— Это в твоем понятии «я чувствую себя нормально»? — Скептически приподнимает бровь Евгений, проходя в квартиру. Он помнит. Никакой жалости. Только не с Максом. — Ты вообще спал после похорон?
— У меня бессонница. — Равнодушно произносит тот, закрывая за Женей дверь и направляясь на кухню. Костыли приглушенно стучат о деревянный пол. Женя снимает обувь и бросает быстрый взгляд в сторону гостиной. Так и есть, дверь закрыта. Переводит взгляд вновь на Максима, наблюдая, как тот прислоняет один костыль к стене, распахивает форточку и щелкает зажигалкой, подкуривая сигарету. Сделав глубокую затяжку, чуть покашливая, выпускает сизый дым в холодную темноту открытого окна. На подоконнике полулитровая банка, с горой забитая окурками.
Глядя на слегка опущенные плечи, хочется крепко сжать их ладонями и хорошенько встряхнуть Макса. Заставить психовать, орать, язвить, материться… хоть что-нибудь. А не наблюдать, как он делает вид, что с ним все нормально. Ни черта с ним не нормально.
А еще снова обнять. Жене никогда так не хотелось обнять его, как сейчас. Провести рукой по затылку, задевая кончиками пальцев мягкие волосы, коснуться напряженной спины. Укрыть собой. И тогда ничего не нужно было бы говорить. Ни одному из них. Женя хочет, чтобы Макс почувствовал его. Так, как он чувствует Макса. Это не жалость, это желание близости — сейчас не столько плотской, сколько человеческой — которое Женя превозмогает с огромным усилием.
