Конрада не было весь февраль, он приезжал только один раз, на выходные, и мы еще не отошли от последней ссоры. Он коротко поцеловал меня, когда приехал, вернее сказать, клюнул, и заперся в своей студии. Не выходил оттуда даже на обед и на чай, так что я всю субботу рисовал в другой части дома. Я закончил одну картину, с собаками, и перешел к следующей, с детьми, читающими книгу, которую начал еще в ноябре. Да, я знаю… Дети и собаки… Скоро начну рисовать клоунов и птичек!
Я совершенно погрузился в работу, сосредоточившись на маленькой девочке, держащей на коленях книгу, в то время как ее братья пытаются читать, заглядывая через ее плечо. Там был еще двухлетний малыш, сидящий рядом с ней, поглощенный разглядыванием своих рук, как это любят делать маленькие дети. Я видел их в Буэнос-Айресе, в парке, и сделал тогда несколько скетчей. Невероятно, но наброски не пропали, а прибыли в Цюрих вместе со всеми остальными вещами.
Кто-то неожиданно схватил меня сзади, и я дернулся, испортив то, над чем работал. Конрад.
— Извини, не хотел тебя напугать, — впрочем, похоже, он не сильно жалел об этом.
— Ничего страшного. Можно подчистить, — коротко ответил я, ища тряпку, чтобы попытаться удалить лишнюю краску.
— Они прелестны, такие живые и невинные. Кто они?
— Понятия не имею. Какие-то бедняги, которых я видел в Буэнос-Айресе, в парке напротив Музея Искусств — розовый такой, помнишь?
— Смутно. Это для выставки?
— Да. Дети и собаки всегда хорошо продаются, — я встал на цыпочки, чтобы поцеловать его, но он отвернулся. — Всё еще сердишься? Ты знаешь, что мне было лучше уехать.
— Я не сержусь. Разочарован — более точное слово.
— В то утро со мной обошлись, как с идиотом. Потом меня оскорбил журналист, и в довершение всего ты стал орать на меня за «умолчание», словно я — маленький ребенок. А еще тебя не было дома целый месяц. И после этого всего ты говоришь, что «разочарован» мною?
— Я разочарован тем, что ты не остался со мной, хотя я просил.
Этого следовало ожидать. Он считает, что я его бросил.
— Конрад, мне совсем не хотелось уезжать. Я тоже хотел побыть с тобой, но мы оба устали и были раздражены. Ничем хорошим это не закончилось бы. Зачем портить наши отношения бесконечными бессмысленными спорами?
— Ты мне нужен, — почти жалобно сказал он.
Обняв его за талию, я прижался к нему, пряча лицо на его груди и не отпуская. Он замер, не шевелясь. Потянувшись, я нежно поцеловал его в щеку и прошептал:
— А ты — мне.
Он вздохнул и обнял меня в ответ; в его поцелуе было больше страсти, чем в моем.
— Не пойти ли нам в спальню? — невинно предложил я.
— Есть еще кое-что, о чем я хотел с тобой поговорить, — строго сказал Конрад. — Пойдем ко мне в кабинет.
Проклятье! Кажется, это серьезно. Я стал вспоминать свои грехи.
Он попросил меня сесть на стул рядом с его письменным столом, и я серьезно занервничал. Обычно он так себя не ведет. Вопросы, связанные с деньгами или с учебой, мы раньше вполне нормально обсуждали в библиотеке. Я постарался успокоиться и взять себя в руки.
— Я хотел бы объяснить, почему последний инцидент так сильно меня задел, и надеюсь, ты меня поймешь.
— Конрад, ты не можешь контролировать каждое мое движение. Я без проблем отделался от того человека и больше никогда не дам ему к себе приблизиться.
— Тот человек — один из лидеров демонстрантов в Париже. — Я сделал огромное усилие, чтобы подавить удивленный возглас. — Оскорбление предназначалось мне, это часть игры. Многие завидуют моему положению, и на свете хватает сумасшедших. То, что он грубо отыгрался на тебе — человеке, не имеющем отношения к моему бизнесу, заставляет меня думать, что мы имеем дело с психопатом. Я усилю твою охрану. И не возражай. Приказ уже отдан, и все будет делаться аккуратно, чтобы не отвлекать тебя от привычных занятий.
— Но, Конрад, Хайндрик более чем успешно справляется со своей работой.
— Он согласился. А теперь второй вопрос, более личный. После твоего скоропалительного отъезда из Давоса у меня создалось впечатление, что ты сбегаешь при малейшем признаке проблем между нами.
— Конрад, вспомни историю наших отношений! Даже ты сам признаешь, что иногда срываешься!
— Мне известно, что у меня тяжелый характер, но я хочу, чтобы ты был со мной «и в радости, и в горе». Я планирую очень важный шаг в моей жизни, но без тебя я этого сделать не могу.
Мне стало стыдно за собственное малодушие. По сути, я дезертировал.
— Извини, что подвел тебя. Как-то не подумал тогда, — прошептал я.
— С моей стороны тоже не очень-то умно кричать на тебя. Так вот что я хочу сказать. Мне сорок пять, и я не становлюсь моложе. Я больше не могу откладывать создание семьи.
— Создание семьи? — как идиот переспросил я
— Производство потомков. Детей.
— Ты планируешь усыновление? — должно быть, мой новый вопрос прозвучал еще глупее. Я не хочу никого усыновлять! Мне всего двадцать! Я чуть не умер от нервного потрясения, когда пришлось нянчиться с Хуаном Игнасио, а он такой славный парнишка!
