В результате у меня появилось много свободного времени. По утрам я рисовал в галерее, расположенной с обратной стороны замка: там великолепное освещение и оттуда резкий запах красок не достигает чутких носов Жан-Жака и Фридриха. Когда тот первый раз увидел большой холст, который я притащил от Остерманна, то строго сказал:
— Фламандские гобелены, висящие в этом доме с XVIII века, пережили две мировые войны и твою собаку, но не думаю, что они выдержат масляные краски.
Поэтому я был отослан работать на верхний этаж новой части замка, которая изначально предназначалась для детей и привилегированной прислуги.
Думаю, что став практически домоседом, я осчастливил Хайндрика, облегчив ему работу, а вот он чуть не устроил мне новый сердечный удар из-за своей идиотской привычки подкрадываться со спины. Как-то раз я сидел, рисовал, как вдруг он возник из неоткуда, заставив меня подскочить. Нет, это не потому, что я так погрузился в работу — просто он совершенно бесшумно двигается и почему-то считает, что должен быть моей тенью. Однажды я обнаружил его в своей ванной комнате!
А в целом он отличный парень.
В семь вечера Хайндрик вернулся в номер, снятый для нас с Конрадом, и позвал меня ужинать в ресторан в компании Алексея и Горана. Конрад задерживался на встречах с другими «шишками» — их тут хватает.
Алексей заключил меня в медвежьи объятья и пробормотал, что я выгляжу гораздо лучше. Горан… Горан улыбнулся в своей характерной вымороженной манере, и за весь вечер это был его единственный вклад в застольную беседу.
Двумя часами позже меня в приказном порядке отправили спать, так как им надо было обсудить планы на завтра. Наступив на горло собственной гордости, я пожелал им доброй ночи и вернулся в номер. Если бы не их размеры и крутой нрав, я бы высказал им свое мнение. Никто не отправлял меня в постель с тех пор, как мне исполнилось… десять, я думаю!
25 января
Те дни в Давосе были странными. В первую ночь Конрад объявился в спальне в час ночи. Я слышал, как он вошел в комнату, разделся, стараясь производить как можно меньше шума, забрался в постель и слегка приобнял меня.
— Привет, — смущенно пробормотал я и повернулся, чтобы его поцеловать. Он жадно ответил, до боли стиснув меня в объятьях.
— Не хотел тебя будить. Уже поздно. Спи, Maus, — прошептал он.
— Я скучал.
— Знаю. Я тоже. Поговорим завтра. Сейчас уже поздно, и мне надо немного поспать, потому что завтра будет напряженный день, — сказал он, целуя меня в лоб. Ладно, утром за завтраком. — Мне очень нужно побыть с тобой хотя бы несколько часов, подержать тебя в руках, — пробормотал он потерянно и устало.
Я поцеловал его в шею:
— Опять неприятности?
— Некоторых рыбешек очень трудно поймать.
— Ты в порядке?
— Да, не беспокойся. Я уже подцепил их на крючок и жду финального рывка, но сначала мне надо их измотать. Давай спать, милый, потом поговорим.
На следующее утро я надеялся выяснить, чем Конрад все это время занимался, но он полностью погрузился в свой лэптоп и сосредоточился на завтраке. Я несколько раз пытался привлечь его внимание, но безрезультатно. Он только мычал в ответ «ага» или «да», вообще не вникая в смысл слов: я спросил его, можно ли мне после учебы оставить себе пять миллионов из фонда, и он сказал «угу». Жаль, что у меня в тот момент не было при себе ноутбука или карандаша.
Вскоре пришли Фердинанд и Михаэль, коротко поздоровались со мной и сразу принялись что-то обсуждать с Конрадом по-немецки. Если честно, мне все это быстро наскучило, и я погрузился в собственные мысли, пока Фердинанд не вернул меня к действительности.
— Эй, Гунтрам, у меня есть для тебя спецпропуск на семинары. Ты должен туда сходить. Это редкая возможность.
— Почему… Хорошо, спасибо, — озадаченно сказал я.
— Отлично. Возьми с собой Хайндрика и будь осторожней — никаких разговоров с журналистами. Наслаждайся, — он потрепал меня по волосам.
— Мы целый день будем заняты на встречах. Возможно, сможем вместе пообедать, но не особо рассчитывай на это. Лыжи тебе пока противопоказаны, так что иди на семинары, — велел мне Конрад, собирая бумаги в портфель. Он отдал документы Михаэлю и, взяв пальто, перекинул его через локоть.
Они все вышли из номера, остался только Хайндрик, который уже знал, что меня надо доставить в место проведения конференции. По его словам, я должен: 1) никуда оттуда не уходить, не сообщив ему; 2) не есть всякую дрянь («ты прекрасно знаешь, что я имею в виду») и 3) не разговаривать с прессой: «они вечно высматривают какого-нибудь ненормального (спасибо за комплимент, Хайндрик!), чтобы выведать, что происходило за закрытыми дверями; возможно, им известно, что ты живешь с герцогом в одном номере».
Об этом я не подумал… Но откуда журналисты знают, кто я? Проклятье, меня же заставили носить бейджик, на котором написано мое имя и «Линторфф Приватбанк» — никому не составит труда понять, из какой я песочницы.
Утро прошло спокойно, я провел его, слушая обсуждения на семинарах. Там выступал Юнус, «банкир для бедных», рассказывал о своем опыте в Бангладеш.*
